Обсуждение:Гадание

Encyclopaedia of the Qurʾān

Гадание (2,012 слов) Искусство предсказывать будущее или открывать скрытые знания посредством предзнаменования или предзнаменования (см. Предзнаменования). В § 52:29 и 69:42 Бог заверяет своего посланника (q.v.), что он не является кахином (т. Е. Прорицателем, см. Прорицателей); в § 36:69 и 69:41 Мухаммаду говорят, что его послание — не поэзия (см. поэзию и поэты). Такие стихи вместе с другими (например, q 21: 5 и 52:30) означают, что Муψаммад не является ни поэтом, ни магом (sāḥir, siḥr, см. Магия, запрет) и не обладает демоном (majnūn, masḥūr, см. маразм). В то время как эти последние квалификации были применены ко всем предыдущим мессенджерам, в качестве ярлыка для Мухаммада использовались только термины «кахин» (т. Е. Предсказатель) и шайр (т. Е. Поэт). Это связано с тем, что эти две категории сыграли важную роль в языческом обществе доисламской Аравии (см. Предрелизийскую арабию и куран). В проповеди членам этого общества Муψаммад использовал в самом начале откровения ритмический и оракулярный стиль, тогда общий (см. Рифмованную прозу). Его противники восприняли это как предлог, чтобы уменьшить свое послание до уровня рифмованной прозы (qv; saj') прорицателей и / или раджаза (конец рифмы) поэтов (см. Фахд, Садж'; см. Оппозицию мухаммаду). Пророк Ислама родился в эпоху, когда предсказание (кихана) продолжало формировать одно из редких проявлений божественного в арабском обществе, в котором религиозность, как это было в прошлом, достигла критической точки, если он фактически не начал окаменеть (см. Fahd, Le panthéon, intro.). Таким образом, кахин с его различными атрибутами (см. Фахд, Га гадание, 91-129) продолжал существовать, хотя ничто из его прежнего престижа и процветания (что можно сделать из большого количества божеств в пантеоне Мекка, см. ka’ba). Отсутствие других обозначений в Коране, отличающих функции кахина, является ещё одним свидетельством краха религиозной, культурной и социальной структуры перед вызовами возобновления устаревших религиозных и социальных понятий, которые больше не резонируют с обществом и его преимущественно коммерческая деятельность и ориентация. Каин был, в глазах современников Мухаммеда, уже презирал и презирал, и, таким образом, называя Мухаммада, кахин был ясной попыткой свести к минимуму его роль и напасть на само откровение. Поскольку его ремесло было ограничено традиционными знаниями, кахин был ограничен меньшей ролью, чем он имел в древнем обществе. Упадок религиозной мысли и культ в центральной Аравии в пятом и шестом веках, т. Е. уменьшил кахин до простого шарлатана, волшебника или даже искателя потерянных предметов и верблюдов (см. верблюд). Более приватизированные формы веры постепенно заменяли публичные акты преданности, в которых ритуалы паломничества (q.v.) оставались единственным проявлением чувства сообщества. Развитие индивидуальной совести благоприятствовало принятию новых идей; они нашли вдохновение в среде монотеистов в окружающих странах, через которые мексиканские торговые караваны привыкли путешествовать (см. караван). Такие события способствовали обесцениванию сохранившихся элементов джахилии (то есть доисламских времен и обычаев, видения невежества), открывая место для новых горизонтов просвещенных духов, таких как поэты, «монотеисты» (ḥanīf, qv), проповедники (khaṭīb) и мудрецы. Стремясь утешить своего посланника (см. Утешение), всегда склонный сомневаться в своем призвании, Бог просит его рассказать своим соплеменникам, что его послание нельзя сравнить с поведением каина: "Это речь благородного посланника. Это не речь поэта (мало кто верит), ни речь предсказателя (мало помните), ¶ посылая [т. откровение] от Господа (q.v.) всех миров "(q 69: 40-3). Другая Мекканская сура (стр. 52: 29-34, см. Хронологию и qur'ān) ещё сильнее подчеркивает одно и то же утверждение: "Поэтому напоминайте [их]! Благословением вашего Господа (q.v.) вы не прорицатель и не обладаете. Или они говорят: «Он поэт, для которого мы ждем неопределенности судьбы (q.v.)» [особенно времен войны]? …. Или их интеллект [aḥlām, lit. мечты о злом происхождении; видеть мечты и сон] предложить им сделать это? Или они наглые люди? Или они говорят: «Он это изобрел?» Нет, но они не верят. Тогда пусть они приносят такой дискурс, если они действительно говорят "(список всех произведений Бога — вне человеческого потенциала). Этот сура отражает возражения, выдвинутые противниками Мухаммада. Самым значимым, по их мнению, было сравнение его первых откровений с пророчествами предсказателей (куххана, пл. Кахин) и транса одержимых поэтов. Коран подчеркивает следующий ответ на эти возражения (q 81: 22-5): "Ваш компаньон (ṣāḥibukum) не обладает; он действительно видел его [т. Бог] на ясном горизонте; он не сдерживает [то, что знает] невидимого (см. скрытое и скрытое). И это не слово проклятого сатаны (см. Дьявол, проклятие) ". Обвинение в Мухаммаде, по-видимому, основывалось на наблюдаемых практиках. В своих экстатических проявлениях древние предсказатели использовали более приподнятый стиль, чем стиль обычного языка. Пророческий и гадательный язык характеризуется своим ритмом, структурой предложения, сбалансированным использованием глаголов, словарем, полным изображений и использованием необычных терминов. Это называется Кораном зухраф аль-каулом, «украшением речи», который пытался ввести в заблуждение и соблазнить людей (гуруран). Арабы были (и остаются) очень чувствительны к мелодии ритма и магии слова. Первый раскол в Исламе (ридда, см. Отступничество), возвращение к язычеству йеменскими племенами Мадхния в 11/632 году был спровоцирован Дху-Ḥimār’Abhala b. Ка’б, по прозвищу аль-Асвад (т. Е. Чёрный), предсказатель, фокусник и маг, который «очаровал сердца слышавших его» (Шабари, Тарих, и 1851-80). Второй раскол, возглавляемый Мусайлима аль-Каддхабом (см. Мусайлима и псевдопророков), также возник в ответ на соблазнительные способности его ораторского стиля (Шабари, Тарих, я, 1929-57). Муψаммад придерживается мнения о предсказателях и предсказаниях, которые свидетельствуют о его вере, особенно до его пророческого призвания, о том, что они предложили средства, с помощью которых могли быть раскрыты тайны Бога. Отвечая на вопрос о куххане, Мухаммад, как говорят, ответил: «Они ничто». Те, кто был с ним, заметили, что эти предсказатели все же предсказали события, которые произошли. Пророк ответил: «Истинная часть того, что они говорят, исходит от джиннов (qv), которые, подобно цыплятам, кусают её в уши того, на чью службу он помещен, в то время как они смешиваются с ней более ста лжи» (Бухари, см. Фахд, Нубувала). A āadīth, сообщенный Anas b. Малик (Wensinck, Concordance, ii, 26, s.v. khurāfa) подтверждает, что Пророк положил большую веру в откровения джиннов. Этот ḥadīth касается человека по имени Хурафа из племени «Удхра», которого похитили джинны; он слушал их сообщения с неба и передавал их жителям земли (q.v.). Другими словами, Мухаммад признал, что кахин получил свои знания от духа через владение (майнун), то есть личные отношения с джином, который наблюдает за событиями неба ниже и передает эту информацию своему доверенному лицу (ей). Когда Коран был открыт Муψаммаду, ангелы (qv), как говорили, были обвинены в том, что они охраняли небо еловыми стрелками в джиннах, чтобы предотвратить их шпионаж (см. 15: 15-8; ср. 41:12, 67: 5, Ибн Исхак, Сира, 129f, Ибн Са’д, Бабакат, i, 1, 110). Постоянное утверждение о том, что не должно быть предсказаний после исламского пророчества (lā kihāna ba’d al-nubuwwa), не сопровождалось какой-либо отрицательной оценкой сообщения, переданного джином или шайаном (см. Дьявол). Хотя в исламе прорицателей речи нет, кихана никогда не был формально запрещен Кораном или даже солнечной (q.v.). Однако два вопроса запрещены: во-первых, консультирование каина и вера в то, что он говорит, поскольку это равносильно отрицанию откровений, сделанных Мухаммаду (Wensinck, Concordance, iv, 196); во-вторых, зарабатывать деньги как kāhin или выделять зарплату за эту деятельность (Wensinck, Concordance, i, 505). Нигде в Коране нельзя найти запрета, аналогичного тому, что описано в Левите 19: 3: "Не обращайтесь к медиумам или волшебникам; не искать их, осквернять их ". Однако кажется, что такой запрет вообще отсутствовал; на самом деле, это связано с авторитетом Wahb b. Мунабхи (д. 114/732), что Бог открыл Мусе б. Манасса b. Юсуф и его люди: "Я не имею никакого отношения к тому, кто практиковал магию или консультировался с магом, с тем, кто практикует предсказание или консультирует прорицателя и с тем, кто рисует предзнаменования от птиц или кто бы ни позволял кому-либо это делать … Пусть тот, кто искренне верит в я искренне доверяю мне … "(Ибн Кутайба, " Уюн, II, 263, ср. Лев 20: 6). Нежелание Пророка осудить гадание прямо связано с общей концепцией пророчества и медиума (т. Е. Сверхъестественным образом) своего времени (см. Пророки и пророчество). Поскольку пророчество считалось продолжением предсказаний и указанием на превосходное состояние бытия, было вполне нормально, что некоторые доисламские идеи и пророческие прозы должны были переместиться в молодое исламское сообщество. Это объясняет тот факт, что роль медиумов, ангелов, демонов и джиннов оставалась заметной в понятии вдохновения, как это было задумано ранним исламом (см. Фахд, «Гадинизация», 63f., 68f, id., Kihāna, Nubuwwa, см. Также откровение и вдохновение). В заключение можно сказать, что остатки древних семитских понятий появляются как в Коране, так и в Джадите, включая признание сильной связи между провидцем и божественным: Знание провидеца происходит в божественности, и между ремеслом не существует несовместимости провидца и божественного вдохновения; только происхождение сообщения, его характер и его содержание делают его другим.

Divination (2,012 words) The art of foretelling the future or discovering hidden knowledge through augury or omen (see omens). In q 52:29 and 69:42, God reassures his messenger (q.v.) that he is not a kāhin (i.e. a soothsayer; see soothsayers); in q 36:69 and 69:41, Muḥammad is told that his message is not poetry (see poetry and poets). Such verses, along with others (e.g. q 21:5 and 52:30) mean to demonstrate that Muḥammad is neither poet nor magician (sāḥir, siḥr, see magic, prohibition of), nor possessed by a demon (majnūn, masḥūr, see insanity). Whereas these last qualifications were applied to all previous messengers, only the terms kāhin (i.e. soothsayer) and shāʿir (i.e. poet) were used as a label for Muḥammad. This is related to the fact that these two categories played an important role in the pagan society of pre-Islamic Arabia (see pre-islamic arabia and the qurʾān). In preaching to the members of this society, Muḥammad made use, at the very beginning of the revelation, of the rhythmic and oracular style then common (see rhymed prose). His opponents took this as a pretext to reduce his message to the level of the rhymed prose (q.v.; sajʿ) of the soothsayers and/or the rajaz (end-rhyme) of the poets (cf. Fahd, Sadjʿ; see opposition to muḥammad). The Prophet of Islam was born in an era in which divination (kihāna) continued to form one of the rare manifestations of the divine in an Arab society in which religiosity, as it had been practised in the past, had reached a critical point, if it had not actually begun to fossilize (cf. Fahd, Le panthéon, intro.). Thus, the kāhin, with his various attributes (cf. Fahd, La divination, 91-129), continued to exist, although with nothing of his former prestige and prosperity (which may be concluded from the great number of divinities in the Meccan pantheon; see kaʿba). The absence of ¶ other designations in the Qurʾān differentiating the kāhin’s functions is another indication of the collapse of a religious, cultural and social framework in the face of calls for the renewal of outdated religious and social concepts which no longer resonated with the society and its predominantly commercial activities and orientation. The kāhin was, in the eyes of Muḥammad’s contemporaries, already scorned and despised, and thus calling Muḥammad a kāhin was a clear attempt to minimize his role and attack the revelation itself. Since his craft was limited to a traditional knowledge, the kāhin was confined to a less significant role than he had had in ancient society. The decline of religious thought and the cult in central Arabia in the fifth and sixth centuries c.e. reduced the kāhin to a mere charlatan, magician or even searcher of lost objects and camels (see camel). More privatized forms of faith gradually replaced public acts of devotion in which the rites of pilgrimage (q.v.) remained the sole manifestation of community feeling. The development of individual conscience favored the adoption of new ideas; these found inspiration in the monotheist environment of the surrounding countries through which Meccan trading caravans used to travel (see caravan). Such developments contributed to the depreciation of the surviving elements of the jāhiliyya (i.e. pre-Islamic times and customs; see age of ignorance) while opening a venue for the new horizons of enlightened spirits, such as poets, «monotheists» (ḥanīf, q.v.), preachers (khaṭīb) and sages. In an effort to comfort his messenger (see consolation), always inclined to doubt his vocation, God asks him to tell his fellow tribesmen that his message cannot be compared to that of a kāhin, «It is the speech of a noble messenger. It is not the speech of a poet (little do you believe) nor the speech of a soothsayer (little do you remember), a ¶ sending down [i.e. revelation] from the Lord (q.v.) of all worlds» (q 69:40-3). Another Meccan sūra (q 52:29-34; see chronology and the qurʾān) emphasizes the same assertion even more forcefully: «Therefore remind [them]! By your Lord’s blessing (q.v.) you are not a soothsayer, nor possessed. Or do they say, ‘He is a poet for whom we await fate’s (q.v.) uncertainty’ [particularly times of war]?…. Or do their intellects [ aḥlām, lit. dreams of an evil origin; see dreams and sleep ] bid them do this? Or are they an insolent people? Or do they say: ‘He has invented it?’ Nay, but they do not believe. Then let them bring a discourse like it, if they speak truly» (a listing of all God’s works — beyond human capacity — follows). This sūra reflects the objections raised by Muḥammad’s adversaries. The most relevant, so they believed, was the comparison of his first revelations to the prophecies of the soothsayers (kuhhān, pl. of kāhin) and to the trance of possessed poets. The Qurʾān underscores the following response to these objections (q 81:22-5): «Your companion (ṣāḥibukum) is not possessed; he truly saw him [i.e. God] on the clear horizon; he does not hold back [what he knows] of the unseen (see hidden and the hidden). And it is not the word of an accursed satan (see devil; curse).» The accusation levelled at Muḥammad was apparently based on observed practices. In their ecstatic manifestations, the ancient soothsayers used a more elevated style than that of common language. Prophetic and divinatory language is characterized by its rhythm, the structure of the sentence, the balanced use of verbs, a vocabulary full of imagery and the use of uncommon terms. This is called by the Qurʾān zukhruf al-qawl, "the adornment of speech, " which sought to mislead and seduce people (ghurūran). Arabs were (and remain) very sensitive to the melody of rhythm and the magic of the word. The first schism in ¶ Islam (ridda, see apostasy), the return to paganism by the Yemenite tribes of the Madhḥij in the year 11/632, was instigated by Dhū l-Ḥimār ʿAbhala b. Kaʿb, nicknamed al-Aswad (i.e. the black one), a soothsayer, conjurer and magician, who «charmed the hearts of those who heard him speak» (Ṭabarī, Taʾrīkh, i, 1851-80). The second schism, led by Musaylima al-Kadhdhāb (see musaylima and pseudo-prophets), also arose in response to the seductive powers of his oratory style (Ṭabarī, Taʾrīkh, i, 1929-57). Muḥammad’s opinion about soothsayers and divination illustrates his belief, particularly prior to his prophetic vocation, that they offered a means by which the mysteries of God might be unveiled. When asked about the kuhhān, Muḥammad is said to have replied: «They are nothing.» Those with him remarked that these soothsayers nevertheless predicted events that came to pass. The Prophet replied: «The true part of what they say comes from the jinn (q.v.) who, like chickens, cackle it into the ears of the one into whose service he is placed, while they mix with it more than a hundred lies» (Bukhārī, for reference see Fahd, Nubuwwa). A ḥadīth reported by Anas b. Mālik (Wensinck, Concordance, ii, 26, s.v. khurāfa) confirms that the Prophet put great faith in revelations by jinn. This ḥadīth concerns a man by the name of Khurāfa from the tribe of ʿUdhra who was abducted by the jinn; he listened to their reports from the sky and passed them on to the inhabitants of earth (q.v.). In other words, Muḥammad acknowledged that the kāhin received his knowledge from a spirit through possession (majnūn), i.e. a personal relationship with a jinn who observes from the sky events below and relays this information to his confidant(s). When the Qurʾān was revealed to Muḥammad, the angels (q.v.) were said to have been charged with guarding the sky by fir-¶ ing shooting-stars at the jinn in order to prevent their spying (q 15:15-8; cf. 41:12; 67:5; Ibn Isḥāq, Sīra, 129f.; Ibn Saʿd, Ṭabaqāt, i, 1, 110). The constant assertion that there is to be no divination after the Islamic prophecy (lā kihāna baʿd al-nubuwwa) was not accompanied by any negative assessment of a message transmitted by a jinn or shayṭān (see devil). Though there is no talk in Islam of soothsayers, kihāna was never formally prohibited by the Qurʾān or even the sunna (q.v.). Two matters are, however, forbidden: first, consultation of a kāhin and belief in what he says, since this is tantamount to denying the revelation made to Muḥammad (Wensinck, Concordance, iv, 196); secondly, earning money as a kāhin or alloting a salary for this activity (Wensinck, Concordance, i, 505). Nowhere in the Qurʾān can one find a prohibition analogous to the one in Leviticus 19:3: «Do not turn to mediums or wizards; do not seek them out, to be defiled by them.» It seems, however, that such a prohibition was not altogether absent; in fact, it is related on the authority of Wahb b. Munabbih (d. 114/732) that God revealed to Mūsā b. Manassa b. Yūsuf and his people the following: «I have nothing to do with whoever practices magic or consults a magician, with whoever practices soothsaying or consults a soothsayer and with whoever draws omens from birds or whoever lets anyone do so… Let he who sincerely believes in me trust in me sincerely…» (Ibn Qutayba, ʿUyūn, ii, 263; cf. Lev 20:6). The Prophet’s reluctance to condemn divination outright can be related to the overall conception of prophecy and medium (i.e. supernatural agency) of his day (see prophets and prophethood). Since prophecy was considered an extension of divination and an indication of a superior state of being, it was only normal that certain pre-Islamic ideas and prophetic pro-¶ cesses should have carried over into the young Islamic community. This explains the fact that the role of mediums, angels, demons and jinn remained prominent in the notion of inspiration as conceived by early Islam (see Fahd, La divination, 63f., 68f.; id., Kihāna, Nubuwwa; see also revelation and inspiration). In conclusion, it can be stated that vestiges of ancient Semitic concepts appear in both the Qurʾān and the ḥadīth, including the recognition of a strong relationship between the seer and the divine: Knowledge of the seer originates in divinity and no incompatibility exists between the craft of the seer and divine inspiration; only the origin of the message, its nature and its content make it different.

---

Primary

• Bukhārī, Ṣaḥīḥ
• Ibn Isḥāq, Sīra
• Ibn Qutayba, Abū Muḥammad ʿAbdallāh b. Muslim, ʿUyūn al-akhbār, 4 vols., Cairo, 1925—1930
• Ibn Saʿd, Ṭabaqāt
• Ṭabarī, Taʾrīkh

Secondary

• T. Fahd, La divination arabe. Études religieuses, sociologiques et folkloriques sur le milieu natif de l’Islam, Leiden 1966; Paris 19872
• id., Le panthéon de l’arabie centrale à la veille de l’hégire, Paris 1968
• id., Anges, démons et djinns en Islam, in Sources Orientales, viii, Paris 1971, 155—213 (Ita l. trans. in Méditerranée, Rome 1994, 129-80)
• id., La connaissance de l’inconnaissable et l’obtention de l’impossible dans la pensée mantique et magique de l’Islam, in beo 44 (1992), 33-44
• id., Kihāna, in ei2, v, 99-101
• id., Nubuwwa, in ei2, viii, 93-7
• id., Sadjʿ, in ei2, viii, 732-4
• J.-G. Heintz (ed.), Oracles et prophéties dans l’antiquité. Actes du Colloque de Strasbourg (15-17 juin 1995), Paris 1997 (see, among others, T. Fahd, De l’oracle à la prophétie en Arabie, 231-41
• R.G. Khoury, Poésie et prophétie en Arabie. Convergences et luttes, 243-58)
• Wensinck, Concordance

Fahd, T., «Divination», in: Encyclopaedia of the Qurʾān, General Editor: Jane Dammen McAuliffe, Georgetown University, Washington DC. Consulted online on 07 January 2017 <http://dx.doi.org/10.1163/1875-3922_q3_EQSIM_00123>