Обсуждение:Таджикский язык
Encyclopaedia of Islam, Second Edition
Tād̲j̲īk (2807 слов), более поздняя форма слова Tāzīk или Tāžīk, используемого в иранском и турецком мирах. В Исламском использовании это в конечном счете стало обозначать персов, в отличие от турок.
Традиционное объяснение этого термина восходит, по крайней мере, к Е. Quatremère, Histoire des sultans mamelouks de l'Egypte, II / 2, Paris 1845, 154-5, и было изложено, например, в произведении Бартольда EI 1. Отсюда вытекает, что тазик и т. Д. / Таджик из названия арабского племени айыи [qv], сирийца yайяйе, что означает «арабы», который, как говорят, был первым арабским племенем, встреченным персами в доисламские времена (вероятно, это было бы быть от контактов с лакхамидами [qv] аль-Шира, которые использовали айы в качестве пограничников в Ираке, когда Ийас б. Шабин аль-Шани в 602 г. н.э. фактически принял на себя руководство маршами у лакхамидов, так что тогда персы применили его к арабам вообще. Использование термина может, однако, быть старше, чем в 6 веке. Она распространилась на восток с арабским продвижением через Персию в 7-м веке нашей эры, и когда арабские войска достигли Трансоксании и впервые столкнулись с членами Западной Турецкой империи, последний постепенно перенял этот термин, сначала применив его ко всем мусульманам (между которыми этнические группы, которые они еще не различали), но впоследствии к иранским народам Трансоксании, а затем и к самой Персии, как к мусульманскому народу, с которым они к тому времени находились в наиболее тесном контакте. С турецкой стороны, кочевое, степное происхождение турок привело к тому, что они использовали тазик и т. Д., Применительно к оседлым земледельцам и городским жителям, что несколько пренебрежительно (для подобных процессов, действующих здесь, с другими терминами из той же среды и периода, увидеть сарта и тат). Тем не менее, он также начинает использоваться самими персами. В середине 11-го века историк Гхазнавидов Абу-л-Фаил Байхаши в своей книге «Такси-и-Масдуди», изд. G̲h̲anī и Fayyāḍ, Tehran 1324/1945, 594 ult., Имеют при суде персидского чиновника, говорящего о своем народе как о "we tāzīkān", то есть к тому времени это было самоопределение персов в их отношениях с турецким правлением и властью. военные классы. В тщательном исследовании более полувека назад Х.Х. Шедер изучил происхождение и развитие терминов Tāt и Tād̲j̲īk. Он отметил форму MP tāčīk (и армянский tačik), которая обычно выдается в NP * tāzīg. Переход виден в языках Дальнего Востока, где термин начинает заимствоваться из МП: древнетюркский тезик, дважды встречающийся в надписях Орк̲хон [qv] первой половины VIII в. Для обозначения нетюркских народов Центральной Азия, такая как Transoxania; Китайский та-сунхэ; и тибетский олень-гзиг = та-зиг. Следовательно, ¶, когда появился новый персидский язык, тазик появляется с первой половины 11-го века, и особенно с монгольского периода, например в противоположной паре терминов Turk u Tāzīk. Древнетюркская форма тазик должна происходить не от НП, а от МП tāčīk> tažik> tazik (tāžīk в Maḥmud Kās̲h̲g̲h̲arī, и образуется с ž в Каирской мс. Ḳutadg̲h̲u bilig [q.v.]). На стороне тазика в NP есть слово тази для арабов (следовательно, Фирдавси говорит о тазияни, то есть о арабах, лошадях, см. Ph. Wolff, Glossar zu Firdosis Schahname, Berlin 1935, s.v.). Здесь процесс развития от имени арабского племени yайыʾ кажется ясным, и Шедер чувствовал, что тази и тазик могут происходить только из общего происхождения. Форма Tād Tj̲īk, таким образом, будет более поздним развитием, но, кажется, стала стандартной к 15-му веку; самая старая цитата для него, которую Шедер смог найти, была в стихах Аджалала ал-Дина Руми (13 в. [q.v.]). Он предположил, что переход tāzīk> tād̲j̲īk впервые произошел в Западной Персии через посредническую форму tāžīk. С тех пор эта тема была затронута В.А. Livs̲h̲its и Werner Sundermann. Подразумевается, что NP tāzī «Arab» восходит к MP * tāzīk / g и Middle Parthian * tāžīk / g, который был иранским кальком по Чайяйе, возникшим довольно рано в христианской эре (возможно, по аналогии с MP rāzīk / g как этническое прилагательное из города аль-Рай, тесно рифмованное с ṬайыṬ, и особенно с его усеченной формой Ṭайы). Таким образом, придуманный в Западной Персии для обозначения «арабский», этот термин был бы перенесен персами и парфянами, торговцами и другими людьми в различные части Центральной Азии, но более вероятно парфянами, западными соседями Согдианы, учитывая согдийское написание tzyk = tāžīk / g. Когда, с другой стороны, арабы или мусульмане в Центральной Азии упоминаются в источниках, начиная с 8-го века, как Tāzīk с z, это должны были быть персы, которые ввели имя или подтвердили его установленным персидским произношением с z , Однако большинство персидских захватчиков Трансоксании в ранние исламские времена были не менее мусульманами, чем их арабские полководцы, которых они по этническому признаку, а не по религиозному признаку от себя называли тазик / г. Следовательно, Бартольд и Шедер считали возможным, что имя Tād̲j̲īk, как сегодня применяется и используется носителями языка персидского языка, существующего в бывшей бывшей Tād̲j̲īkistān SSR, находит свое окончательное объяснение в ограничении значения «персидский» У еще не исламизированных турок Внутренней Азии термин, первоначально означавший «арабский», употреблялся ими в смысле «мусульманин». Однако в этой популярной речи в западной провинции Фарс возникла сложность в конце 19-го века с использованием термина tād̲j̲īk (не с z или ž) для обозначения повседневного персидского койна, на котором говорят там, чтобы показать его отличия от истинно иранских диалектов фарса (см. О. Манн, Die Tâjîk-Mundarten der Provinz Fârs. Kurdisch-persische Forschungen, Abt. 1., Berlin 1909, p. XXVIII). Это своеобразное употребление может уйти в прошлое до сасанидских времен. В. Хеннинг (цитируется в издании М. Муина из Burhān-i ḳāṭiʿ, Tehran, i, 455) поэтому пришел к выводу, что tād̲j̲īk в смысле «персидский» не имеет ничего общего с MP tāzīk / g и MParth tāžīk / g, которые исключительно означают «арабский» и убедительно постулировали происхождение tād̲j̲īk в * Tāt-čīk, первоначально * Tād-čīk. Персы, мигрирующие из Фарса в Трансоксанию, могли принести с собой свое собственное имя и свой язык, имя, совершенно отличное от имен тазикских и таджикских, которые персы и парфяне называли соответственно арабами. В более поздние века исламского периода, как и в случае сартского термина [q.v.], Тадзоджик стал для некоторых турецких народов Внутренней Евразии особенно ассоциирующимся с иранцами в их роли торговцев. Таким образом, среди поволжских татар таджикский / тазикский язык стал использоваться как нарицательное «купец, торговец»; Согласно одному из первоисточников русского завоевания Хазана [qv] в 1552 году (рассказ князя Курбского), цитадель Хазана защищалась «рвом Тезика» (tezit̲s̲kiy / tes̲h̲it̲s̲kiy rov), причем Тезик объяснил как значение «купец». К 19-му веку таджикский язык иногда использовался для обозначения восточноиранских народов Тхурусана и Трансоксании, в отличие от собственно персов центральной и западной Персии; отсюда его особое использование в 20-м веке для обозначения Таджикской автономной ССР, созданной в 1924 году (в 1929 году СССР), нынешней независимой Республики Таджикистан, и используемый там язык [см. ниже, tād̲j̲īkī 1 .; и таджи̲кикистан].
При использовании ранних исламизированных турок в Центральной Азии (Maḥmūd Kās̲h̲g̲h̲arī, Dīwān lug̲h̲āt al-turk, а также в Ḳutadg̲h bu bilig [q.v.]) слово Težīk (наряду с Tāt) появляется как обозначение для «персов». В персидских документах вплоть до 19-го века (в историографических работах начиная с Bayhaḳī) слово регулярно появляется в значении «персы», почти всегда в отграничивающей или контрастирующей комбинации с тюрком. В этом контексте всеобъемлющий термин Turk u Tād̲j̲īk может означать что-то вроде «совокупности субъектов», причем основное внимание здесь уделяется социальным, а не этническим различиям. Эта ситуация становится особенно ясной во времена Тимура (9-15 века). Согласно стереотипным представлениям, обычно формулируемым в этот период, общепринятым было следующее: турки - это воины (ахли-сайф), организованные в племена и сознающие свою родовую принадлежность; таджокцы свободны от всех племенных связей и ведут оседлый образ жизни (крестьяне или городские жители); в ожиданиях других они не воины, а скорее торговцы и, в особенности, торговцы и бюрократы (ахли-чалам). Использование персидского языка не является дифференцирующим критерием: по крайней мере те турки, которые принадлежали к элите, так же хорошо им управляли, как и таджишики. У них, однако, было одно лингвистическое преимущество: они говорили, помимо персидского, на собственном турецком языке, который таджикцы изучали только в исключительных обстоятельствах. По крайней мере, именно так появился контраст с тюркским политиком и поэтом Миром Али Шхширом Навани [q.v.] в придворном обществе позднего Тимурского государства; он принадлежал к классу амиров, то есть ахли, хотя сам он не был активным военным. Функциональная сегрегация тюрков и таджикцев была четко регламентирована в правительстве и дворе тимуридов: существовали два княжеских совета (dīwān), «Turkish Dīwān» (по-персидски dīwān-i umarāʾ, по-турецки Türk dīwāni̊) для племени и военачальники и «персидский диван» бюрократов (по-персидски dīwān-i tād̲j̲īkān, по-турецки sart dīwāni̊; см. Roemer, Staatsschreiben, 169 и далее). Сарт [q.v.] был дальнейшим обозначением таджикского языка, взятого из турецкого употребления, первоначально имевшего явное значение «торговец», «торговец» (для семантического развития термина «сарт» см. Baldauf, 79 и далее). Таким образом, со времен Тимуридов и далее (и в самой Персии, и в Средней Азии, безусловно, вплоть до 19-го века) термин Tād̲j̲īk использовался, в первую очередь, в контрастной паре турок против таджикской, без какой-либо конкретной региональной корреляции. Два термина имели, если вообще, только частично, этнолингвистическую семантическую составляющую. Тюрк подразумевал также военную доблесть, племенное благородство и другие подобные атрибуты, в то время как Tād̲j̲īk (с его синонимом сарт) означало, наряду с использованием персидского, также оседлый образ жизни, отсутствие племенной принадлежности и часто городской образ жизни и занятие купцов (Брегель, Турко-Монгольские влияния, 63). Члены персидскоязычных племен никогда не назывались таджок. Такое положение вещей изменилось с колониальным правлением России над Центральной Азией. Во время повторных переписей российской колониальной администрации наблюдения этнографов использовались в качестве статистических категорий по всей империи. Таким образом, среди российских бюрократов стало популярным использование таджикских для тех жителей Заоксании, Фаргханы и Памира, которые говорили на иранских языках и диалектах, в то время как сидячие люди, живущие в городах и сельских районах и говорящие преимущественно на турецком языке (часто, тем не менее, говорящие на двух языках) Статистически был назначен термин Sart. Это было в значительной степени основано на недоразумении, учитывая, что до тех пор оба термина обозначали один и тот же тип жителей. Даже тот факт, что большая часть городского сарта / таджижика долины Зарафсхан (Самаранд, Букара) и долины Фаргхшана за последние триста лет стала двуязычной, не учитывался этой новой терминологией , При русском правлении Сарт и Таджи̲йк считались обозначениями для двух этнолингвистических групп, которые считались совершенно разными. В начале советского периода эта дифференциация получила дальнейшее развитие. Такие литераторы, как Шадр аль-Дин Айни («Бечка», «Садриддин Айни», «Пассим») и «регионалист» и туркестанист Абд аль-Рахуф Финрат («Бечка», таджикская литература, вслед за Бертелем) наложил понятие таджикский на лингвистический термин таджицки (tod̲j̲ikī), который обозначал модернизированную форму персидского литературного языка как адаптированную к разговорному языку жителей Бухары и Самарканда. Айни был также представителем тенденции, одобренной Советами, отделить таджикский язык как персидский (таджикский) говорящий народ от узбеков, которые были задуманы как туркофон. Термин узбекский, до того времени племенное название, отныне также охватывал русский колониальный термин сарт. С образованием в 1929 году Советской Республики Таджи̲икистан (Tod̲j̲ikiston) Таджи̲йк, наконец, стал официальным названием советской титульной нации, а с 1991 года - большинства нации независимой республики [см. Tād̲j̲īkistān]. В Узбекистане таджикский указывает на меньшинство персидских (таджикских) носителей в Бухара, Самарканде, Хасанха-Дарья и в некоторых частях Фаргана, которые в основном двуязычны (узбек, таджикский). После «национального разграничения» в Центральной Азии в 1924 году таджкжики узбекской части долины Зарафсххан подвергались обширному процессу узбекизации. После использования русского колониального времени носителей неперсидских иранских языков и диалектов также назвали Tād̲j̲īk, факт, который привел к дальнейшему беспорядку (Bregel, Notes, 15). В целях дифференциации были введены такие термины, как «Гора Таджи̲йкс» (синоним Гальча); все это были иностранные обозначения, которые, однако, были приняты соответствующими народами под влиянием колониального, а затем советского языкового регулирования. В Китайской Народной Республике под таджикским языком сегодня почти исключительно подразумеваются носители иранского памирского языка в Синьцзяне (синьцзян [q.v.]), в частности говорящие на сарикули. В Афганистане до сегодняшнего дня именно персоязычное, традиционно малоподвижное и никоим образом не связанное племенами население называется таджикским. В качестве самостоятельного обозначения этот термин, который ранее был более или менее уничижительным, стал приемлемым в течение последних двадцати лет, особенно как сознательное и всеобъемлющее разграничение персидскоязычных афганцев. Самоназначение говорящих на персидском языке в Афгх̲анистане в течение долгого времени чаще всего было Фарсиваном, Фарсибаном или Фарси-гу (у). Тем не менее, даже сегодня таджкийцы не включают в себя все говорящие на персидском языке группы афганцев; он явно сохранил социокультурный семантический компонент. Узбеки в северной части Афганистана, в основном двуязычные и, следовательно, говорящие на персидском языке, считают себя, как и следовало ожидать, явно отличными от таджикских, как и говорящие на персидском языке схиши-хазары [см. Хазары, в Suppl.] И некоторые другие племена. , До сегодняшнего дня под влиянием этнографов значение термина Tād regionsj̲īk сохранилось в научной литературе в регионах за пределами Республики Таджикистан, что близко соответствует концепции российской колониальной администрации. Это может быть полезно в качестве соглашения среди ученых, но не имеет ничего общего с историческим и современным значениями термина и самопонимания таджижиков. |
Tād̲j̲īk (2,807 words), the later form of a word Tāzīk or Tāžīk used in the Iranian and Turkish worlds. In Islamic usage, it eventually came to designate the Persians, as opposed to the Turks.
The traditional explanation of the term goes back at least to E. Quatremère, Histoire des sultans mamelouks de l’Egypte, ii/2, Paris 1845, 154-5, and was set forth, e.g., in Barthold’s EI 1 art. This derives Tāzīk, etc./Tād̲j̲īk from the name of the Arab tribe of Ṭayyiʾ [q.v.], Syriac Ṭayyāyē, meaning «Arabs», said to have been the first Arab tribe encountered by the Persians in pre-Islamic times (this would presumably be from contacts with the Lak̲h̲mids [q.v.] of al-Ḥīra, who used the Ṭayyiʾ as frontier guards in ʿIrāḳ, with Iyās b. Ḳabīṣa al-Ṭāʾī in A.D. 602 actually taking over the wardenship of the marches from the Lak̲h̲mids), so that the Persians then applied it to the Arabs in general. The usage of the term may, however, be older than the 6th century. It spread eastwards with the Arab advance through Persia in the 7th century A.D., and when Arab troops reached Transoxania and first encountered members of the Western Turkish empire, the latter gradually took over the term, at first applying it to all Muslims (between whose component ethnic groups they did not as yet distinguish) but subsequently to the Iranian peoples of Transoxania and then Persia proper, as the Muslim people with whom they were, by that time, most in contact. From the Turkish side, the Turks’ nomadic, steppe background led them to use Tāzīk, etc., as applied essentially to sedentary agriculturists and town dwellers, somewhat disparagingly (for similar processes at work here with other terms from the same milieu and period, see sart and tāt). However, it also begins to be used by the Persians themselves. In the mid-11th century, the G̲h̲aznawid historian Abu ’l-Faḍl Bayhaḳī in his Taʾrīk̲h̲-i Masʿūdī , ed. G̲h̲anī and Fayyāḍ, Tehran 1324/1945, 594 ult., has a Persian official at the court speaking of his people as "we tāzīkān ", i.e. it was by then a self-designation of the Persians in their relations with the Turkish ruling and military classes. In a thoroughgoing study of more than half-a-century ago, H.H. Schaeder examined the origins and development of the terms Tāt and Tād̲j̲īk. He noted the MP form tāčīk (and the Armenian one tačik), which would normally yield in NP * tāzīg. The transition is visible in languages of the Further East, where the term begins to be borrowed from MP: Old Turkish täzik, twice appearing in the Ork̲h̲on [q.v.] inscriptions of the first half of the 8th century to denote non-Turkish peoples of Central Asia, such as Transoxania; Chinese ta-s̲h̲e; and Tibetan stag-gzig = ta-zig. Hence ¶ when New Persian evolved, Tāzīk appears from the first half of the 11th century, and especially from the Mongol period, e.g. in the contrasting pair of terms Turk u Tāzīk . The Old Turkish form täzik must come not from NP but from MP tāčīk > tažik > tazik (tāžīk in Maḥmud Kās̲h̲g̲h̲arī, and forms with ž in the Cairo ms. of the Ḳutadg̲h̲u bilig [q.v.]). At the side of tāzīk we have in NP the word tāzī for the Arabs (hence Firdawsī speaks of tāziyānī , i.e. Arab, horses, see Ph. Wolff, Glossar zu Firdosis Schahname , Berlin 1935, s.v.). Here, the process of development from the name of the Arab tribe Ṭayyiʾ seems clear, and Schaeder felt that tāzī and tāzīk could only spring from a common origin. The form Tād̲j̲īk would thus be a later development, but seems to have become the standard one by the 15th century; the oldest citation for it which Schaeder could find was in verses of Ḏj̲ālāl al-Dīn Rūmī (13th century [q.v.]). He suggested that the transition tāzīk > tād̲j̲īk first took place in western Persia via an intermediary form tāžīk. The topic has since been taken up by V.A. Livs̲h̲its and Werner Sundermann. The implication now is that NP tāzī «Arab» goes back to a MP * tāzīk/g and Middle Parthian * tāžīk/g which was an Iranian calque on Ṭayyāyē arising quite early in the Christian era (possibly on analogy with MP rāzīk/g as the ethnic adjective from the city of al-Rayy, rhyming closely with Ṭayyiʾ, and especially with its truncated form Ṭayy). Thus coined in western Persia to denote «Arab», the term would then have been carried by Persians and Parthians, traders and others, into various parts of Central Asia, but more probably by Parthians, the western neighbours of Sogdia, given the Sogdian spelling tzyk = tāžīk/g. When, on the other hand, Arabs or Muslims in Central Asia are referred to, in the sources from the 8th century onwards, as Tāzīk with z, it must have been Persians who introduced the name or confirmed it by then established Persian pronunciation with z. The majority of Persian invaders of Transoxania in early Islamic times were, however, no less Muslim than their Arab commanders, to whom they, for ethnic and not for religious distinction from themselves, referred as Tāzīk/g. Hence Barthold and Schaeder thought it possible that the name Tād̲j̲īk, as today applied to and used by native speakers of the form of Persian language current in what is now the former Tād̲j̲īkistān SSR, finds its ultimate explanation in a restriction to the meaning «Persian», by the still un-Islamised Turks of Inner Asia, of a term originally meaning «Arab», which they had come to use in the sense of «Muslim». There is, however, a complication in that popular speech in the western province of Fārs was at the end of the 19th century using the term tād̲j̲īk (not with z or ž) to designate the everyday Persian koine spoken there, in order to show its distinctiveness from the true Iranian dialects of Fārs (see O. Mann, Die Tâjîk-Mundarten der Provinz Fârs . Kurdisch-persische Forschungen , Abt. 1., Berlin 1909, p. XXVIII). This peculiar usage may go back as far as Sāsānid times. W. Henning (cited in M. Muin’s ed. of the Burhān-i ḳāṭiʿ , Tehran, i, 455) therefore concluded that tād̲j̲īk in the sense of «Persian» has nothing to do with MP tāzīk/g and MParth tāžīk/g, which exclusively mean «Arab», and convincingly postulated an origin for tād̲j̲īk in * Tāt-čīk, originally * Tād-čīk . Persians migrating from Fārs to Transoxania would have brought with them their own name for themselves and their language, a name quite distinct from Tāzīk and Tāžīk, names by which the Persians and Parthians respectively called the Arabs.¶ In later centuries of the Islamic period, as with the term Sart [q.v.], Tād̲j̲īk became for some Turkish peoples of Inner Eurasia especially associated with the Iranians in their role as traders. Thus amongst the Volga Tatars, Tād̲j̲īk/Täzik came to be used as a common noun «merchant, trader»; according to one of the original sources for the Russian conquest of Ḳāzān [q.v.] in 1552 (Prince Kurbskiy’s account), the citadel of Ḳāzān was defended by the «ditch of the Tezik» (tezit̲s̲kiy / tes̲h̲it̲s̲kiy rov), with Tezik explained as meaning «merchant». By the 19th century, Tād̲j̲īk was sometimes used to denote the Eastern Iranian peoples of Ḵh̲urāsān and Transoxania, as distinct from the Persians proper of central and western Persia; hence its particular usage during the 20th century in the designation of the Tād̲j̲īkistān Autonomous SSR, set up in 1924 (in 1929 a SSSR), the present independent Tadzhikistan Republic, and the language used there [see below, tād̲j̲īkī 1.; and tād̲j̲īkistān ].
In the usage of early Islamised Turks in Central Asia (Maḥmūd Kās̲h̲g̲h̲arī, Dīwān lug̲h̲āt al-turk, and in the Ḳutadg̲h̲u bilig [q.v.]) the word Težīk (alongside Tāt) appears as a designation for the «Persians». In Persian documents up to the 19th century (in historiographical works since Bayhaḳī) the word appears regularly with the meaning of «Persians», almost always in a delimiting or contrastive combination with Turk . In this context, the comprehensive term Turk u Tād̲j̲īk may mean something like «the totality of the subjects», the focus here being on social rather then ethnic differentiations. This situation becomes particularly clear in Tīmūrid times (9th/15th century). According to the stereotypical imaginations typically formulated in this period, the following was generally accepted: The Turk are the warriors (ahl-i sayf), organised in tribes and being conscious of their tribal affiliations; the Tād̲j̲īk are free of all tribal connections and are sedentary (peasants or urban dwellers); in the expectations of others they are not warriors, but rather tradesmen and, most particularly, merchants and bureaucrats (ahl-i ḳalam). The use of Persian is no differentiating criterion: at least those Turks that belonged to the élite were just as well in command of it as were the Tād̲j̲īk. They had, however, one linguistic advantage: they spoke, in addition to Persian, their own Turkish vernacular which the Tād̲j̲īk learned only in exceptional circumstances. At least, this is the way the contrast appeared to the Turk politician and poet Mīr ʿAlī S̲h̲īr Nawāʾī [q.v.] in the courtly society of the late Tīmūrid state; he belonged to the class of the amīrs, i.e. the ahl-i sayf, although he himself was no active military man. The functional segregation of Turk and Tād̲j̲īk was explicitly regulated in the government and court of the Tīmūrids: there were two princely councils (dīwān), the «Turkish Dīwān» (in Persian dīwān-i umarāʾ , in Turkish Türk dīwāni̊) for the tribal and military leaders, and the «Persian Dīwān» of the bureaucrats (in Persian dīwān-i tād̲j̲īkān, in Turkish sart dīwāni̊ ; ¶ see Roemer, Staatsschreiben, 169 ff.). Sart [q.v.] was a further designation of the Tād̲j̲īk, taken from Turkish usage, originally having the explicit meaning of «trader», «merchant» (for the semantic development of the term Sart see Baldauf, 79 ff.). Thus from the time of the Tīmūrids onward (and in Persia proper and Central Asia certainly up to the 19th century) the term Tād̲j̲īk was used, first and foremost, in the contrastive pair Turk vs. Tād̲j̲īk, without any specific regional correlation. The two terms had, if at all, only partially an ethnolinguistic semantic component. Turk implied also military prowess, tribal nobility, and other such attributes, whereas Tād̲j̲īk (with its synonym Sart) denoted, alongside the use of Persian, also sedentariness, lack of tribal affiliation, and often an urban way of life and the occupation of merchant (Bregel, Turko-Mongol influences, 63). Members of Persian-speaking tribes were never called Tād̲j̲īk. This state of affairs changed with Russia’s colonial rule over Central Asia. During the repeated censuses of the Russian colonial administration, observations of ethnographers were used as statistical categories throughout the empire. Thus it became current among the Russian bureaucrats to use Tād̲j̲īk for those inhabitants of Transoxania, Farg̲h̲āna, and the Pamirs who spoke Iranian languages and dialects, while sedentary people living in towns and rural areas and speaking predominantly Turkish (often, however, being bilingual) were statistically assigned the term Sart. This was based to a large extent on a misunderstanding, given that until then the two terms had denoted the same type of inhabitants. Even the fact that the major part of the urban Sart/Tād̲j̲īk of the Zarafs̲h̲ān [q.v.] valley (Samarḳand, Buk̲h̲ārā) and of the Farg̲h̲āna valley had become bilingual during the last three hundred years, had not been taken into account with this new terminology. During Russian rule, Sart and Tād̲j̲īk were considered to be designations for two ethnolinguistic groups that were conceived of as quite distinct. In the early Soviet period, this differentiation was further developed. Literati like Ṣadr al-Dīn ʿAynī (Bečka, Sadriddin Ayni, passim) and the «regionalist» and Turkestanist ʿAbd al-Raʾūf Fiṭrat (Bečka, Tajik literature, following Bertel’s) [see tād̲j̲īkī. 2. Literature] super-imposed the notion of Tād̲j̲īk on to the linguistic term Tād̲j̲īkī (tod̲j̲ikī), which denoted a modernised form of the Persian literary language as adapted to the colloquial language of the inhabitants of Buk̲h̲ārā and Samarḳand. ʿAynī was also representative of a tendency favoured by the Soviets, to separate the Tād̲j̲īk as a Persian-(Tād̲j̲īkī-)speaking nation from the Uzbeks, who were conceived as Turkophone. The term Uzbek, up to that time a tribal name, from now on also covered the Russian colonial term Sart. With the founding of the Soviet Republic of Tād̲j̲īkistān (Tod̲j̲ikiston) in 1929, Tād̲j̲īk finally became the official name of a Soviet titular nation and, since 1991, that of the majority nation of an independent republic [see tād̲j̲īkistān ]. In Uzbekistan, Tād̲j̲īk indicates the minority of Persian-(Tād̲j̲īkī-)speakers in Buk̲h̲ārā, Samarḳand, the Ḳas̲h̲ḳa Daryā region and in parts of Farg̲h̲āna, which are mostly bilingual (Uzbek, Tād̲j̲īk). Since the «national delimitation» of Central Asia in 1924, the Tād̲j̲īk of the Uzbek part of the Zarafs̲h̲ān valley have been exposed to an extensive process of Uzbekisation. Following the usage of Russian colonial times, speakers of non-Persian Iranian languages and dialects were also called Tād̲j̲īk, a fact which led to further confusion (Bregel, Notes , 15). For the sake of differentiation, terms like «Mountain Tād̲j̲īks» (a synonym of Galča) were introduced; these were all foreign designations, ¶ which were, however, adopted by the peoples concerned under the influence of colonial, later Soviet, language regulation. In the People’s Republic of China, Tād̲j̲īk today almost exclusively means speakers of Iranian Pamir languages in Xinjiang (Sinkiang [q.v.]), in particular, speakers of Sarikulī. In Afg̲h̲ānistan, to the present day, it is the Persian-speaking, traditionally sedentary, and in no way tribally-bound population that is called Tād̲j̲īk. As a self-designation this term, which earlier on had been more or less pejorative, has become acceptable during the last twenty years, particularly as a conscious and comprehensive delimitation of Persian-speaking Afg̲h̲āns. The self-designation of Persian-speakers in Afg̲h̲ānistān had been for a long time most commonly Fārsīwān , Fārsībān, or Fārsī-gū (y). However, even today Tād̲j̲īk does not comprise all Persian-speaking groups in Afg̲h̲ānistān; it has obviously preserved a socio-cultural semantic component. The Uzbeks in northern Afg̲h̲ānistān, mostly bilingual and thus also Persian-speaking, consider themselves, as can be expected, clearly distinct from the Tād̲j̲īk, and so do the Persian-speaking S̲h̲īʿī Hazāra [see hazāras, in Suppl.] and some other tribes. Until today, under the influence of the ethnographers, a meaning of the term Tād̲j̲īk has been preserved in scholarly literature on regions outside the Republic of Tajikistan, one which corresponds closely to the concept of the Russian colonial administration. This may be helpful as a convention among scholars, but has little to do with the historical and the modern meanings of the term and the self-understanding of the Tād̲j̲īk. |
- Bibliography1
In addition to references in the article, see Barthold, EI 1 art. s.v.
H.H. Schaeder, Türkische Namen der Iranier, in G. Jäschke (ed.), Festschrift F. Giese, Sonderband der Welt des Islams, Leipzig 1941, 1-34
V.A. Livs̲h̲its, Sogdiiskie dokumenti s gori̊ Mug II, Moscow 1962, cited in Sundermann (see below)
W. Sundermann, An early attestation of the name of the Tajiks, in Medioiranica. Procs. of the Internat. Colloquium … Katholieke Universiteit Leuven … 1990, Leuven 1993, 163-71.
(C.E. Bosworth)
- Bibliography1
ʿAlī S̲h̲īr Nawāʾī, Muḥākamat al-lug̲h̲atayn, introd., tr. and ann. R. Devereux, Leiden 1966
I. Baldauf, Some thoughts on the making of the Uzbek nation, in Cahiers du Monde russe et soviétique, xxxii/1 (1991), 79-96
V.V. Bartol’d, Tadz̲h̲iki. Istoričeskiy očerk, in idem, Sočineniya, ii/1, 451-70
H. Bauer, A. Kappeler and Brigitte Roth, Die Nationalitäten des Russischen Reiches in der Volkszählung von 1897, Stuttgart 1991
J. Bečka, Sadriddin Ayni. Father of modern Tajik culture, Naples 1980
idem, Tajik literature from the 16th century to the present, in Rypka et alii, History of Iranian Literature, Dordrecht 1968
A.K. Borovkov, Tadz̲h̲iksko-uzbeksoye dvuk̲h̲yazi̊čie i vopros vzaymovliyanii tadz̲h̲ikskogo i uzbekskogo yazi̊kov, in Učeniye zapiski institute Vostokovedeniya, iv (1954), 165—200
Y. Bregel, Notes on the study of Central Asia, Bloomington, Ind. 1996 (= Papers on Inner Asia, 28)
idem, Turko-Mongol influences in Central Asia, in R.L. Canfield (ed.), Turko-Persia in historical perspective, Cambridge 1991, 53-77
B.G. Fragner, Nationalization of Uzbeks and Tajiks, in A. Kappeler, G. Simon, G. Brunner and E. Allworth, Muslim communities re-emerge, Durham and London 1994, 13-32
Fragner, Sowjetmacht und Islam: die Revolution von Buchara, in U. Haarmann and P. Bachmann (eds.), Festschrift H.R. Roemer, Beirut 1979, 146-66
B.G̲h̲. G̲h̲afurov, Tod̲j̲ikon, 2 vols. Dushanbe 1983-5
B.Ḵh̲. Karmi̊s̲h̲eva, Očerki etničeskoy istorii yuz̲h̲ni̊k̲h̲ rayonov Tadz̲h̲ikistana i Uzbekistana (po etnografičeskim danni̊m), Moscow 1974
N. Ḵh̲ani̊kov, Opisaniye buk̲h̲arskiye k̲h̲anstva, St. Petersburg 1843
H.R. Roemer, Staatsschreiben der Timuridenzeit—das Šaraf-nāmä des ʿAbdallāh Marwārīd in kritischer Auswertung, Wiesbaden 1952
M. S̲h̲ukūrzāda, Tād̲j̲īkān dar masīr-i tārīk̲h̲, Tehran 1373 h.s̲h̲/1994-5
Maria A. Subtelny, The symbiosis of Turk and Tajik in Central Asia, in J. Critchlow and Beatrice Manz (eds.), Soviet Central Asia in historical perspective, Boulder, Colo. 1994
O.A. Suk̲h̲areva, Buk̲h̲ara: XIX—načalo XX v., Moscow ¶ 1966
N. Neʾmatov, Tod̲j̲ikon-Tod̲j̲ik stoni tārik̲h̲ī—Tod̲j̲ikistoni muosir, Dushanbe 1993.
(B.G. Fragner)
- Cite this page