Обсуждение:Рукописи Корана

Отдельные рукописи

Encyclopaedia of the Qurʾān / Codices of the Qurʾān

Обозначение, обычно используемое для обозначения масахифа, множественного числа от мусхафа, означающего «копию полного текста Корана», поскольку они существовали в ранний период ислама (см. Эти древние кодексы, как дошедшие до нас, так и предполагаемые, важны для изучения истории текста Корана. Предполагается, что эти ранние кодексы делятся на две категории: доусманские кодексы и те, которые содержат неусманский текст (см.

До настоящего времени не было обнаружено и окончательно идентифицировано никаких доусманских кодексов Корана, хотя, возможно, некоторые сохранившиеся листья палимпсеста могут содержать неусманский текст (Nöldeke, gq, iii, 97-100, но также см. W. Diem, Untersuchungen, 211 и 226-7). Тем не менее, многие текстовые варианты, которые, как сообщается, существовали в этих доусманских кодексах, известны из других источников, таких как экзегетические труды (tafāsīr, sing. тафсир) и специализированные работы, посвященные неканоническим чтениям (аль-кирадат аш-шадха), такие как книга Ибн Джинни (ум. 392/1002) Мухтасаб и гораздо более ранние работы Махани л-Курдана аль-Ахфаша аль-Авсата (ум. между 210-21/825-35) и аль-Фарраха (ум. 207/822). Или же они встречаются в работах, специально посвященных неусманским кодексам как таковым, как, например, Китаб аль - Масахиф Ибн Аби Давуда аль-Сиджистани (ум. 316/929; Джеффри, Материалы), который, по-видимому, является единственным сохранившимся примером такой специализации в ранних курдских исследованиях.

Сохранились, однако, кодексы второй категории, те, что содержат неусманский текст. Тем не менее, возраст самых древних из них, написанных на языке маил, до сих пор не установлен вне всякого сомнения (см. Некоторые из рукописей, обнаруженных на чердаке Большой мечети Шанда в 1972 году, по-видимому, относятся к очень ранней эпохе. Однако очень мало этого материала стало доступно для филологического изучения, и до сих пор неясно, в какой степени эти рукописи отклоняются от орфографического перевода Усмана (rasm, G.-R. Puin, Observations, 107-11). Что касается ряда листов из древних кодексов, которые первоначально хранились в мечети Омейядов в Дамаске, то некоторые ученые предположили, что они имеют омейядское происхождение (Ṣ. al-Munajjid, Dirāsāt, 90-5; см. также S. Ory, Nouveau type).

Согласно господствующей исламской традиции, члены группы, возглавляемой Зайдом б. Табитом (qv; d. ca. 34-5/655), выполнили задачу, возложенную на них третьим халифом Усманом (r. 23-35/644-56), по составлению полного кодекса Корана. Это стало главной копией, обычно называемой аль - имам. Копии этого кодекса были сделаны и отправлены в главные центры мусульманской империи; все остальные кодексы были приказаны уничтожить. Однако в Куфе Абд Аллах б. Масуд (ум. ок. 33/653) отказался уничтожить свой кодекс, и его чтение, по-видимому, оставалось там в течение некоторого времени. В конце концов, примерно семьдесят лет спустя, знаменитый правитель аль-Хаджадж б. Юсуф (ум. 95/714) чувствовал ¶ вынужден подавить его. Другие кодексы, такие как Убайй б. Кааб (ум. 21/642), Хали б. Аби Талиб (qv; ум. 40/661), жена Пророка Ханиша бт. Аби Талиба (сахара; д. 58/678) и Абу Муса аль-Ashʿarī (ум. Калифорния. 42/662), также, как сообщается, были уничтожены. Тем не менее, из этих кодексов в классической исламской литературе сообщается о различных чтениях (см.

Усманское восстановление, приписываемое мусульманской традицией группе во главе с Зайдом б. Табитом, только установило расмус текста, то есть написание согласной структуры, но без диакритических и гласных знаков, включенных на более позднем этапе. Таким образом, описанные варианты чтения древних доусманских кодексов-из которых кодекс Ибн Масуда, по — видимому, был наиболее важным — делятся на два вида: те, которые предполагают и те, которые не предполагают иного расма, чем тот, который записан в основной копии Усмана.

Варианты чтения первого рода варьируются от различия одного арабского символа, как чтение сирата вместо сирата в q 1:6 и все последующие случаи в Коране, как сообщается из кодекса, приписываемого Ибн Аббасу (ум. ок. 67-8/686-8), до добавления целых стихов или даже сур, таких как «Отречение» (Sūrat al-khalh) и «Служение» (Sūrat al-Afd) в кодексе Убайя. Сообщаемые упущения относятся к одному и тому же диапазону: от ва-нунсиха ("и мы заставляем быть забытыми") вместо ав нунсиха ("или мы заставляем быть забытыми") в q 2:106, как сообщают Хали и Убайй, до упущения первой и двух последних сур из кодекса Ибн Масуда.

Показания сообщается от Ибн Masʿūd из рода, который предполагает различные РАМН, могут быть охарактеризованы следующим образом: (а) они предлагают синонимов к тексту ʿUthmānic как irshadnā для ihdinā в М 1:6, оба означают «веди нас».(б) они оставляют все меньше места для двусмысленности, как в taʾwīluhu illā ʿinda ллахи, "его ¶ толкование только с Богом," ибо ва-ма yaʿlamu taʾwīlahu illā llāhu, "и никто не знает его толкования, спасет лишь Бог," в Q 3:7, в рамках которых исключает возможность следующей фразой, ООО- rāsikhūna fī l-ilm, "те, кто твердо укоренен в знании", будучи также «теми, кто знает». (в) Они дают разъяснение, как в добавлении fī mawāsim al-ḥajj, "во времена паломничества" (qv), после an tabtaghū faḍlan min rabbikum, "если вы ищете щедрости от своего Господа", в q 2:198. (г) Они дают более легко понятные альтернативы, такие как mīthāq alladhīna utū l-китаб, «завет (qv) тех, кому была дана книга», вместо митхак аль-набийин, "завет пророков", в q 3:81. Поэтому неудивительно, что эти чтения продолжали играть определенную роль в классической экзегетической литературе (тафсир, см. Действительно, в ранних комментариях (тафсир) часто встречается курдский термин, объясняемый синонимом или фразой, которая в других местах упоминается как вариант чтения. Это неудивительно, учитывая взаимозависимость ранней экзегетической деятельности и регулярного чтения Корана (F. Leemhuis, Origins, 24 и 26-7; см.

Иногда среди тех, которые объясняют комментаторы, встречаются и неусманские чтения, и усманские чтения квалифицируются как ошибки писца. В Sufyān Аль-Thawrī по (ум. 161/ 778) комментарий на вопрос 24:27 (Тафсир, объявление Лок.), Ибн заголовки, ключевые слова однажды сказал, что tastaʾnisū, "вовлечение в социальную говорить," это ошибка переписчика для tastaʾdhinū, «спрашивая разрешения.» В тафсирской традиции Муджахидов (ум. 104/722) в q 3:81 (как в Тафсире аль-Табари, так и в независимо сохранившемся переложении Муджахида, ad loc.) дело обстоит точно так же, и вышеупомянутое чтение Ибн Масуда представляется правильным. В рукописи комментария Суфьяна аль-Таври более 60 вариантов чтения, переданных почти всегда, сгруппированы вместе ближе к концу его трактовки каждой суры. Большинство из них приписываются Ибн Масуду и его последователям, и большинство из них, но, конечно, не все, не обязательно предполагают неусманский расм. Такое же отношение к вариантным чтениям можно найти в "Джамихе" египетского традиционалиста Малики Ибн Вахба (ум. 197/813; ср. М. Мураньи, Materialien, 239-42). Все это говорит о том, что в первой половине ВТОРОГО исламского века (720-70 гг. н. э.) считалось, что вариантные чтения выполняют отдельную экзегетическую функцию и что усманское переложение, за некоторыми исключениями, было принято как textus receptus. Примерно полвека спустя аль-Фарра (Махани, i, 11) явно противопоставляет «чтение (кирада) Ибн Масуда» «нашему чтению.» Тем не менее, эти тексты также ясно показывают, что существование различных чтений, которые предполагали неусманский расм, считалось фактом.

Помимо связи с коранской экзегетической литературой, существует также связь с корпусом хадисов, поскольку некоторые дополнения из неусманских кодексов также сообщаются как высказывания Пророка, вдохновленные Богом или нет (см. Откровение и вдохновение; хадис и коран). Стих о жадности человека (см. скупость): «Если бы у человека было две долины богатства…» (law [kana] anna li-bni adama wādiyāni min mālin...), например, сообщается как дополнение в кодексе Убайи в q 10:24, так и во всех шести канонических сборниках хадисов как высказывание Пророка, а иногда и как цитата из неусманского Курдана. Также представляется, что, по крайней мере в некоторых случаях, предполагаемое существование некоторых стихов в неусманских кодексах функционировало в рамках доктрины отмены (qv) декламируемого текста, но не божественного указания, содержащегося в нем (naskh¶ al-tilāwa dūna l-yukm, ср. J. Burton, Collection, 68-86).

Часто утверждается, что кодекс Ибн Масуда содержал ряд шиитских чтений, которые были опущены из усманского кодекса. Хотя некоторые из этих чтений, как сообщается, также присутствовали в других кодексах, таких как Убайй и Хали, отдельный кодекс шиитского Курдана не известен (см. Однако можно утверждать, что если бы когда-либо существовал четкий шиитский кодекс Корана, то он, вероятно, содержал бы явные шиитские чтения, сообщенные из кодекса Ибн Масуда.

В конце концов, чтения из доусманских кодексов, которые показывают другой расм, исчезли из чтения Корана. Те, кто этого не сделал, продолжали играть определенную роль в системах декламации Корана в качестве вариантов прочтения Усманского текста. В скобках следует отметить, что аль-Фарра (Махани, 95) предполагает, что в некоторых случаях каноническое чтение может фактически иметь свое происхождение в другом расме. Тем не ʿUthmānic показания, которые вписываются в более поздних системах семь, десять или четырнадцать принимается декламация систем (qirāʾāt) по-прежнему принимаются, как и показания ḥasanan Ибн Masʿūd в Q 2:83 которым тоже чтение Ḥamza, Аль-Kisāʾī, Yaʿqūb, Халаф Аль-Aʿmash в то время как остальные (четырнадцати) читать ḥusnan (см. чтецами qurʾān). Те чтения, которые не подходили, приобретали квалификацию «отклоняющихся чтений» (qirāhāt shādhdha) и становились непригодными для чтения, хотя они продолжали играть определенную роль в толковании и лингвистическом объяснении Корана.

Наряду с различными чтениями этих доусманских кодексов часто упоминается вариант порядка суров (см. хронологию и коран), наиболее правдоподобным из которых являются тексты Ибн Масуда и Убайя. Как и в случае с вариантными чтениями доусманских кодексов, до недавнего времени не было никаких дошедших до нас рукописных свидетельств, подтверждающих это. Однако в некоторых ранних кодексах из Шанда действительно встречаются такие различные договоренности, согласующиеся или почти согласующиеся с тем, что известно из договоренностей Ибн Масуда и Убайя (G.-R. Puin, Observations, 110-1).

Хотя концепция Усманского расма предполагает единый и неизменный текст, такого единообразия нет в большинстве древнейших дошедших до нас кодексов. Значительные вариации в орфографии обнаруживаются особенно в связи с длинными а и словами, которые в более поздней классической арабской орфографии требовали хамзы. Даже слово qurʾān пишется как qrn (например, в q 50:1 Санкт-Петербургского фрагмента, воспроизведенного в E. Rezwan, Frühe Abschriften, 120-1). Помимо своей ценности для изучения текстологической истории Корана, такие наглядные примеры важны и для истории арабской орфографии.

Перед Второй мировой войной были начаты два дополнительных проекта по подготовке критического издания Корана. Цель А. Джеффри состояла в том, чтобы представить все варианты Усманского текста, которые могли быть собраны из исламской литературной традиции (см. Литературу и Коран), в то время как Г. Бергстрессер планировал собрать варианты из (фотографий) сохранившихся ранних рукописей Корана. Хотя ни один из проектов не пережил войны, Джеффри смог опубликовать свой урожай чтений старых кодексов вместе со своим изданием "Китаб аль-Масаниф аль-Сиджистани" (ум. 316/929), и по крайней мере часть работы Бергстрессера попала в третий том Geschichte des Qorāns (Nöldeke, gq), который был завершен после его смерти в 1933 году О. Претцлем, Т.

Согласно гипотезе Дж. Вансбро (qs, esp.43-52), утверждающей, что Коран достиг своей окончательной, стандартной формы только в процессе формирования первых двух столетий существования исламской общины, сообщения о восстановлении Усмана и существовании доусманских кодексов, а также сообщения об их подавлении должны рассматриваться как вымысел, вероятно, по образцу еврейских представлений о создании еврейского библейского канона. С другой стороны, Дж.Бертон (Collection, esp. 160-89) тезис считает, что сбор и кодификация Корана были делом рук самого пророка Мухаммеда, и поэтому рассказам о его более позднем сборе и кодификации следует полностью доверять, поскольку их функция, вероятно, заключалась только в том, чтобы обеспечить основу для доктрины отмены(насх).

Из этих двух противоположных точек зрения очевидно, что палеографическое изучение древних кодексов не дало четких, однозначных и общепринятых результатов в отношении датировки дошедших до нас кодексов. Однако недавние новые исследования кажутся более перспективными в своих попытках разработать хронологическую структуру, основанную на индуктивном подходе, или применить классические, искусствоведческие методы к палеографии ранних курдских рукописей. См.

A designation generally used to refer to the maṣāḥif, plural of muṣḥaf, meaning «a copy of the complete text of the Qurʾān» as these existed in the early period of Islam (see J. Burton, Muṣḥaf). These ancient codices, both extant and presumed, are important for the study of the history of the text of the Qurʾān. There are supposedly two categories of these early codices, the pre-ʿUthmānic codices and those with an ʿUthmānic text (see collection of the qurʾān; ʿuthmān).

Until the present day, no pre-ʿUthmānic codices of the Qurʾān have been discovered and definitively identified, although possibly some extant palimpsest leaves may contain a non-ʿUthmānic text (Nöldeke, gq, iii, 97-100, but also see W. Diem, Untersuchungen, 211 and 226-7). Nevertheless, many textual variants reported to have existed in these pre-ʿUthmānic codices are known from other sources such as exegetical works (tafāsīr, sing. tafsīr) and specialized works dealing with non-canonical readings (al-qirāʾāt al-shādhdha) like Ibn Jinnī's ¶ (d. 392/1002) Muḥtasab and the much earlier Maʿānī l-Qurʾān works by al-Akhfash al-Awsaṭ (d. between 210-21/825-35) and al-Farrāʾ (d. 207/822). Or they are found in works dealing specifically with the non- ʿUthmānic codices as such, like the Kitāb al-Maṣāḥif of Ibn Abī Dāwūd al-Sijistānī (d. 316/929; Jeffery, Materials) which appears to be the only surviving example of this specialization in early qurʾānic studies.

Codices of the second category, however, those with an ʿUthmānic text, have been preserved. Yet the age of the oldest ones, written in the māʾil script, has still not been established beyond doubt (see arabic script). Some of the codices that were discovered in the loft of the Great Mosque of Ṣanʿāʾ in 1972 appear to be of a very early date. However, very little of this material has become available for philological study and until now it is not clear to what extent these manuscripts deviate from the ʿUthmānic orthographic rendering (rasm, G.-R. Puin, Observations, 107-11). For a number of leaves from ancient codices that were originally preserved in the Umayyad Mosque in Damascus some scholars have suggested an Umayyad origin (Ṣ. al-Munajjid, Dirāsāt, 90-5; see also S. Ory, Nouveau type).

According to prevailing Islamic tradition, the members of a group led by Zayd b. Thābit (q.v.; d. ca. 34-5/655) discharged the task, assigned to them by the third caliph ʿUthmān (r. 23-35/644-56), of producing a complete codex of the Qurʾān. This became the master copy, usually referred to as al- imām. Copies of this codex were made and sent to the chief centers of the Muslim empire; all other codices were ordered to be destroyed. In Kufa, ʿAbdallāh b. Masʿūd (d. ca. 33/653) refused, however, to destroy his codex, and his reading apparently remained in use there for some time. Eventually, some seventy years later, the famous governor al-Ḥajjāj b. Yūsuf (d. 95/714) felt ¶ compelled to suppress it. Other codices, like those of Ubayy b. Kaʿb (d. 21/642), ʿAlī b. Abī Ṭālib (q.v.; d. 40/661), the Prophet’s wife ʿĀʾisha bt. Abī Ṭālib (q.v.; d. 58/678) and Abū Mūsā al-Ashʿarī (d. ca. 42/662), are also reported to have been destroyed. Nevertheless, from these codices variant readings are reported in classical Islamic literature (see readings of the qurʾān).

The ʿUthmānic recension credited by Muslim tradition to the group led by Zayd b. Thābit only established the rasm of the text, i.e. the writing of the consonantal structure but without the diacritics and vowel signs incorporated at a later stage. Thus the reported variant readings of the ancient pre-ʿUthmānic codices — of which the Ibn Masʿūd codex appears to have been the most important — are of two kinds: those which do and those which do not presuppose a different rasm than that recorded in the ʿUthmānic master copy.

Variant readings of the first kind range from a difference of one Arabic character, like the reading of sirāṭ instead of ṣirāṭ in q 1:6 and all subsequent occurrences in the Qurʾān as reported from a codex attributed to Ibn ʿAbbās (d. ca. 67-8/686-8), to the addition of whole verses or even sūras like «The Renunciation» (Sūrat al-Khalʿ) and «The Service» (Sūrat al-Ḥafd) in Ubayy’s codex. Reported omissions fall within the same range: from wa-nunsihā, "and we cause to be forgotten, " instead of aw nunsihā, "or we cause to be forgotten, " in q 2:106 as reported from ʿAlī and Ubayy, to the omission of the first and the two last sūras from the codex of Ibn Masʿūd.

The readings reported from Ibn Masʿūd of the kind which presupposes a different rasm may be characterized as follows: (a) They offer synonyms to the ʿUthmānic text like irshadnā for ihdinā in q 1:6, both meaning «guide us.» (b) They leave less room for ambiguity, as in taʾwīluhu illā ʿinda llāhi, "its ¶ interpretation is only with God, " for wa-mā yaʿlamu taʾwīlahu illā llāhu, "and none knows its interpretation, save only God, " in q 3:7, the frame of which excludes the possibility of the following phrase, al- rāsikhūna fī l-ʿilm, "those firmly rooted in knowledge, " being also «those who know.» (c) They provide clarification, as in the addition of fī mawāsim al-ḥajj, "in the seasons of the pilgrimage (q.v.), " after an tabtaghū faḍlan min rabbikum, "if you seek bounty from your Lord, " in q 2:198. (d) They provide more easily understood alternatives like mīthāq alladhīna ūtū l-kitāb, «the covenant (q.v.) of those who were given the book» instead of mīthāq al-nabiyyīn, "the covenant of the prophets, " in q 3:81. It is thus no wonder that these readings continued to play a role in classical exegetical literature (tafsīr, see exegesis of the qurʾān: classical and medieval). Indeed one often finds in early commentary (tafsīr) a qurʾānic term explained by a synonym or a phrase which elsewhere is mentioned as a variant reading. This is hardly surprising in view of the interdependence of early exegetical activity and the regular recitation of the Qurʾān (F. Leemhuis, Origins, 24 and 26-7; see recitation of the qurʾān).

Sometimes non-ʿUthmānic readings also occur among the ones which the commentators explain and ʿUthmānic readings are qualified as scribal errors. In Sufyān al-Thawrī's (d. 161/ 778) commentary on q 24:27 (Tafsīr, ad loc.), Ibn ʿAbbās is quoted as having said that tastaʾnisū, "engaging in social talk, " is a scribal error for tastaʾdhinū, «asking for permission.» In the tafsīr tradition of Mujāhid (d. 104/722) on q 3:81 (both in al-Ṭabarī's Tafsīr and in the independently preserved recension of Mujāhid, ad loc.), the case is the same, the above-mentioned reading of Ibn Masʿūd being presented as the correct one. In the manuscript of the commentary of Sufyān al-Thawrī the more than 60 variant readings transmitted are nearly always clustered together near the end of his treatment of each sūra. ¶ Most of these are attributed to Ibn Masʿūd and his followers and the majority of them, but certainly not all, do not necessarily presuppose a non-ʿUthmānic rasm. The same treatment of variant readings is found in the Jāmiʿ of the Mālikī traditionist of Egypt, Ibn Wahb (d. 197/813; cf. M. Muranyi, Materialien, 239-42). All of this suggests that in the first half of the second Islamic century (720-70 c.e.) variant readings were considered to fulfill a separate exegetical function and that the ʿUthmānic recension, apart from some exceptions, had been accepted as the textus receptus. About half a century later, al-Farrāʾ (Maʿānī, i, 11) explicitly contrasts «the reading (qirāʾa) of Ibn Masʿūd» with «our reading.» Nevertheless, these texts also make clear that the existence of variant readings which presupposed a non-ʿUthmānic rasm was considered a matter of fact.

Apart from the connection with qurʾānic exegetical literature, there is also a connection with the corpus of ḥadīth as some additions from the non-ʿUthmānic codices are also reported as sayings of the Prophet, whether inspired by God or not (see revelation and inspiration; ḥadīth and the qurʾān). The verse about the greed of man (see avarice), «If man had two valleys of riches…» (law [kāna] anna li-bni ādama wādiyāni min mālin…), for instance, is reported both as an addition in Ubayy’s codex at q 10:24 and in all the six canonical ḥadīth collections as an utterance of the Prophet and sometimes as a non-ʿUthmānic Qurʾān quotation as well. It also appears that, at least in some cases, the supposed existence of some verses in non-ʿUthmānic codices functioned in the framework of the doctrine of the abrogation (q.v.) of the recited text but not of the divine directive contained therein (naskh¶ al-tilāwa dūna l-ḥukm, cf. J. Burton, Collection, 68-86).

It is often asserted that Ibn Masʿūd’s codex contained a number of Shīʿī readings which were omitted from the ʿUthmānic codex. Although some of these readings are reported to have also been present in other codices, like Ubayy’s and ʿAlī's, a separate Shīʿī Qurʾān codex is not known (see shīʿism and the qurʾān). It could be argued, however, that if there ever was a distinct Shīʿī codex of the Qurʾān it probably would have contained the explicit Shīʿī readings reported from Ibn Masʿūd’s codex.

Eventually, the readings from the pre-ʿUthmānic codices which show a different rasm disappeared from the recitation of the Qurʾān. Those which did not, continued to play a role in the recitation systems of the Qurʾān as variant readings of the ʿUthmānic text. Parenthetically, it should be noted that al-Farrāʾ (Maʿānī, 95) suggests that in some cases a canonical reading may actually have its origin in a different rasm. Those non-ʿUthmānic readings which fitted in with the later systems of the seven, ten or fourteen accepted recitation systems (qirāʾāt) remained accepted, like the reading ḥasanan of Ibn Masʿūd in q 2:83 which is also the reading of Ḥamza, al-Kisāʾī, Yaʿqūb, Khalaf and al-Aʿmash whereas the rest (of the fourteen) read ḥusnan (see reciters of the qurʾān). Those readings which did not fit acquired the qualification of «deviant readings» (qirāʾāt shādhdha) and became unfit for recitation, although they continued to play a role in the interpretation and linguistic explanation of the Qurʾān.

Alongside the different readings of these pre-ʿUthmānic codices, a variant order of sūras (q.v.) is frequently mentioned (see chronology and the qurʾān), the most plausible being the ones of Ibn Masʿūd and Ubayy. As in the case of the variant readings of the pre-ʿUthmānic codices, ¶ until recently there was no extant manuscript evidence to support this. In some early codices from Ṣanʿāʾ, however, such different arrangements are indeed found, agreeing or nearly agreeing with what is known from the Ibn Masʿūd and Ubayy arrangements (G.-R. Puin, Observations, 110-1).

Although the concept of the ʿUthmānic rasm suggests a uniform and invariable text, such uniformity is not presented by most of the oldest extant codices. Considerable variation in orthography is found especially in connection with long ā and words which in the later classical Arabic orthography required a hamza. Even the word qurʾān is found spelled as qrn (e.g. in q 50:1 of the St. Petersburg fragment as reproduced in E. Rezwan, Frühe Abschriften, 120-1). In addition to their value for study of the Qurʾān’s textual history such evidential examples are important for the history of Arabic orthography.

Before the second World War, two complementary projects for preparing a critical edition of the Qurʾān were initiated. A. Jeffery’s aim was to present all variants of the ʿUthmānic text that could be collected from the Islamic literary tradition (see literature and the qurʾān), whereas G. Bergsträsser planned to collect variants from (photographs of) extant early manuscripts of the Qurʾān. Although neither project survived the war, Jeffery was able to publish his harvest of readings of the old codices together with his edition of the Kitāb al-Maṣāḥif of al-Sijistānī (d. 316/929), and at least part of Bergsträsser’s work found its way into the third volume of Geschichte des Qorāns (Nöldeke, gq), which was completed after his death in 1933 by O. Pretzl, T. Nöldeke having died in 1930.

According to the hypothesis of J. Wansbrough (qs, esp. 43-52), which asserts that the Qurʾān only reached its final, standard form during the formative process of the ¶ first two centuries of the Islamic community, the reports of the ʿUthmānic recension and of the existence of pre-ʿUthmānic codices, as well as accounts of their suppression must be regarded as fiction, probably patterned after Jewish views about the creation of the Hebrew scriptural canon. On the other hand, J. Burton’s (Collection, esp. 160-89) thesis considers the collection and codification of the Qurʾān to have been the work of the prophet Muḥammed himself and the stories about its later collection and codification are therefore to be entirely distrusted since their function was probably only to provide a basis for the doctrine of abrogation(naskh).

From these two contrasting views, it is apparent that the paleographical study of ancient codices has produced no clear, unambiguous and generally accepted results with respect to the dating of extant codices. Recent, new studies, however, do appear to be more promising in their attempts to develop a chronological framework based on an inductive approach or to apply classical, art-historical methods to the paleography of the early qurʾānic manuscripts. See also textual history of the qurʾān; muṣḥaf.

Bibliography

Kh. Aḥmad Muftī, Naḥw al-qurrāʾ al-kūfiyyīn, Mecca 1985, (esp. 27-61)

A. al-Baylī, al-Ikhtilāf bayna l-qirāʾāt, Beirut 1988, esp. 39-71

G. Bergsträsser, Plan eines Apparatus Criticus zum Koran, in Sitzungsberichte der Bayerischen Akademie der Wissenschaften 7 (1930)

J. Burton, Muṣḥaf, in ei2, vii, 668-9

S. Carboni, Die arabischen Handschriften, in J.A. Petrosjan et al. (eds.), Von Bagdad bis Isfahan. Buchmalerei und Schriftkunst des Vorderen Orients (8.-18. Jh) aus dem Institut für Orientalistik, St. Petersburg, Lugano 1995, 85-100

F. Déroche, Les manuscrits du Coran. Aux origines de la calligraphie coranique, in Cataloque des manuscrits arabes, Bibliothèque Nationale. Pt. 2. Manuscrits musulmans, Paris 1983

W. Diem, Untersuchungen zur frühen Geschichte der ¶ arabischen Orthographie, in Orientalia 48 (1979), 207-57

A. Jeffery, Progress in the study of the Qurʾān text, in mw 25 (1935), 4-16

F. Leemhuis, Origins and early development of the tafsīr tradition, in Rippin, Approaches, 24 and 26-7

Ṣ. al-Munajjid, Dirāsāt fī taʾrīkh al-khaṭṭ al-ʿarabī, Beirut 1972, 90-95

M. Muranyi, Neue Materialien zur tafsīr-Forschung in der Moscheebibliothek von Qairawān, in Wild, Text, 225-55

A. Neuwirth, Koran, in gap, ii, 96-135, esp. 101-3 (with detailed bibliography)

S. Ory, Un nouveau type de muṣḥaf, in rei 33 (1965), 87-149

G.-R. Puin, Observations on early Qurʾan manuscripts in Ṣanʿāʾ, in Wild, Text, 107-11

E.A. Rezwan, Frühe Abschriften des Korans, in J.A. Petrosjan et al. (eds.), Von Bagdad bis Isfahan. Buchmalerei und Schriftkunst des Vorderen Orients (8.-18. Jh) aus dem Institut für Orientalistik, St. Petersburg, Lugano 1995, 117—125

A. Spitaler, Die nicht-kanonischen Koranlesarten und ihre Bedeutung für die arabische Sprachwissenschaft, in R. Paret (ed.), Der Koran, Darmstadt 1995, 413-4

J.C. Vadet, Ibn Masʿūd, in ei2, iii, 873-5

A.T. Welch, al-Ḳurʾān. History of the Ḳurʾān after 632, in ei2, v, 404-9

E. Whelan, Forgotten witness. Evidence for the early codification of the Qurʾān, in jaos 118 (1998), 1-14

id., Writing the word of God. Some early Qurʾān manuscripts and their milieux, in Ars orientalis 20 (1990), 113-47

Cite this page

Leehmuis, Frederik, «Codices of the Qurʾān», in: Encyclopaedia of the Qurʾān, General Editor: Jane Dammen McAuliffe, Georgetown University, Washington DC. Consulted online on 07 January 2017 <http://dx.doi.org/10.1163/1875-3922_q3_EQSIM_00084>

1/347-351

Encyclopaedia of the Qurʾān / Manuscripts of the Qurʾān

;Оглавление статьи

Доутманские рукописи

Кодексы Хиджази и Омейядов

Курдский кодекс в ранние Аббасидские времена

Век перемен

К современному коранскому кодексу

Кодекс Корана в западном исламском мире и в Западной Африке

Более поздние события

Производство и консервация

Библиография

В рукописном наследии исламского мира (см. орфографию; арабское письмо) Коран занимает, безусловно, самое заметное место — по крайней мере, с точки зрения объема. До настоящего времени переписчики, как любители, так и профессионалы, посвятили много времени и усилий переписыванию обнаруженного текста от руки. Поэтому неудивительно, что тема «рукописи Корана» должна охватывать самые разнообразные случаи: Кораны встречаются в одном томе (мушаф, qv) или наборах (рабда) от двух до шестидесяти томов, но также и в виде отрывков, обычно связанных с молитвами (см.¶ Во всех этих случаях рукописи принимают форму кодекса, то есть книги, состоящей из одного или нескольких квайров, полученных путем складывания вместе различного количества листов пергамента, бумаги или, возможно, также папируса. Кораны также встречаются на других материалах, таких как дерево или текстиль, и в других форматах, например, рулонах или листах, которые используются в качестве талисманов. Следующая статья будет посвящена исключительно рукописям в форме кодекса. Следует, однако, отметить, что изучение этих рукописей развито неравномерно: некоторые аспекты, такие как освещение (см. орнамент и освещение) или каллиграфия (см. Большая часть материала, рукописи без освещения или в более обычных руках более поздних периодов, даже не были изучены или каталогизированы, несмотря на их важность для изучения широкого круга предметов, от народного благочестия до распространения книги в исламских землях.

Современные печатные издания (см. печать корана), как правило, воспроизводят черты «классических» Корана — включая даже лозунги — которые были распространены в течение прошлых столетий. Тем не менее, прежде чем эта «классическая» форма была достигнута, рукописи корана претерпели много изменений, причем довольно быстрыми темпами, в течение первых веков ислама. Как следствие, в этой статье большое внимание будет уделено раннему периоду, поскольку он был свидетелем многих изменений и реформ и проложил путь к современному коранскому кодексу.

Доутманские рукописи

Первые «манускрипты» известны только по сообщениям ранних мусульманских ученых. Согласно их источникам, текст первоначально был написан на лопатках верблюдов (более поздний пример см. III в¶ в fātiḥa), плоских камней или кусочков кожи в течение жизни Пророка, в целях сохранения откровения, как они пришли (см. случаи жизни откровения). Даже если понятие «книга» (qv; kitāb) было уже знакомо первой мусульманской общине, нет никаких свидетельств того, что какой-либо кодекс с текстом откровения был доступен до смерти Мухаммеда (см. Такой формат является закрытым и поэтому плохо приспособленным к ситуации, в которой Коран все еще получал дополнения. Разнородные материалы, упомянутые в мусульманской традиции, предполагают, что они были записями, предназначенными для частного использования, и, следовательно, совершенно отличались от текста, который был «опубликован» в смысле, близком к современному использованию.

Как бы то ни было, ничего из этих ранних записей не сохранилось — еще один аргумент в пользу того, что они не считались рукописями в полном смысле этого слова, — и более поздняя разработка коранского кодекса полностью оставила все эти материалы в стороне (см. Лопатки с отрывками из Курдана известны из более поздних периодов, но не соответствуют какой-либо попытке записать весь текст таким образом. Согласно одному христианскому источнику, ранние мусульмане писали текст Корана на свитках, подражая еврейской Торе (см.; ). Однако и здесь не сохранилось никаких материальных свидетельств, подтверждающих это утверждение; пергаментные свитки с курдским текстом, опубликованные С. Ори, являются rotuli, а не volumina, как Тора.

За некоторое время до 6/12 века, древних копий Qurʾān, зарекомендовали себя, как будто были написаны ʿUthmān (сахара) или Али (см. Али б. Аби Талиба) или других видных деятелей раннего ислама: в некоторых случаях, как в Кордове, в тексте идет речь, содержатся только несколько страниц, в то время как в Дамаске, копию ¶ такого Qurʾān держали в Большой мечети (аль-Харави, расцвет творчества, Китаб аль-Ishārāt, 15; Ṣ. Аль-Мунаджид, этюдов, 45-60). Судя по сохранившимся рукописям, атрибуция часто основана на записке более поздней руки, но иногда колофон, кажется, поддерживает это утверждение. аль-Мунаджид попытался опровергнуть такие утверждения, утверждая, что материал, о котором идет речь, является более поздним, датируемым в основном 3/9 веком (см., например, Topkapı Sarayı Museum, TKS A1 или Türk Islam Eserleri Müzesi, TIEM 458 — оба в Стамбуле). Кроме того, вышеупомянутые колофоны иногда содержат грубые ошибки (в Стамбуле один пример можно найти в музее Топкапы Сараи, TKS Y 745: переписчиком предположительно является ʿalī b. Абу [sic] Thālib; его имя написано под прямым углом к нормальному расположению текста). Вокруг этих реликвий сложились своеобразные выражения поклонения: в Кордове двое слуг взяли переплетенный том с листьями из сокровищницы в Большой мечети; третий человек, неся свечу, шел перед ними. Все они отправились туда, где имам (qv) стоял для молитвы, чтобы положить том на подставку для Корана (al-Maqqarī, nafh, i, 360; см. ритуал и коран). А. Громан составил список датированных ранних рукописей Корана (Problem, 216 n. 17): самые старые датируются 94/712-3, но этот Коран никогда не публиковался, и в этом есть значительные сомнения. Говорят также, что курдские палимпсесты предшествовали изданию "Атман" (Mingana and Lewis, Leaves).

Кодексы Хиджази и Омейядов

Самые ранние рукописи и фрагменты Корана не противоречат сведениям исламских источников об «издании» официального переиздания Корана третьим халифом Хутманом (р. 23-35/644-56). Попытки отнести фрагменты кодекса к более раннему периоду не были окончательными: палимпсесты, опубликованные А. Минганой и А. Льюисом, безусловно, относятся к числу самых ранних сохранившихся фрагментов, но ничто не указывает на то, что они обязательно предшествовали многим другим. То же самое относится и к двум палимпсестам, проданным на аукционе в 1992 году. Самый древний текст на обоих языках написан так называемым шрифтом «Хиджази», обозначением, придуманным М. Амари в середине XIX века-он говорил о «écriture du ḤIdjāz» — на основе описания Ибн аль — Надимом (ум.:

Первой арабской письменностью была письменность Мекки, следующей-аль-Мадины, затем-аль-Башры, а затем-аль-Куфы. Для алифов письменности Мекки и аль-Мадины характерен поворот руки вправо и удлинение штрихов, причем одна форма имеет небольшой наклон (пер.

Изучение ранних рукописей Курдана и фрагментов из парижской коллекции позволило Амари идентифицировать те фрагменты, которые демонстрировали различные особенности, отмеченные Ибн аль-Надимом. К сожалению, его работа осталась в значительной степени игнорируемой, и исследования этих документов не продвинулись значительно вперед до вклада Н. Эбботта в эту тему (Возникновение североарабской письменности). Методическая публикация в факсимиле этих ранних Курданов была начата в 1998 году (см. Déroche and Noseda [eds.], Sources de la transmission du texte coranique).

Название рукописи — ḤIjāzī — (как и обозначение «Kūfic») не означает, что эти рукописи были переписаны в ḤIjāz. Большая часть материала, известного в настоящее время, поступает из трех хранилищ старых курдских кодексов-в Дамаске, Фустате и Шанде. (Нынешнее расположение этих кодексов также не может быть принято в качестве убедительного аргумента относительно их происхождения, которое остается на данный момент неопределенным.) С другой стороны, тот факт, что коллекция в Кайраване не содержит такого материала, имеет значение только аргумента e silentio. Предварительный опрос показывает, что почерк сильно разнится — как будто особенности отдельных рук мало волнуют переписчиков, покровителей или читателей. Это разнообразие может быть приписано региональным привычкам, но это не удовлетворительно объясняет, почему в рукописях, написанных более чем одним писцом из одного и того же региона, руки различных переписчиков настолько отличаются друг от друга, что их можно узнать с первого взгляда (например, см… ). Общий стандарт, касающийся письменности, вероятно, еще не выработался, и поэтому было бы безопаснее говорить о стиле хиджази, а не о письменности хиджази. Для удобства мы будем использовать здесь обозначение кодекса Хиджази.

Датировка этого материала опирается в основном на палеографические аргументы: наклон и форма алифа, удлинение древков, а также сходство с письменностью самых ранних папирусов, на что указывал М. Амари, а позднее А. Громан. До сих пор никаких прямых доказательств — например, колофон — найдено не было. Возможно, можно было бы ожидать подтверждения от анализа углерода 14 пергамента, но, поскольку географическое происхождение не ясно, такие результаты могут быть приняты только как указание на его возраст. Таким образом, датировка второй половиной 1/7 века может быть только предварительной, и будущие исследования могут пролить свет на хронологию кодексов Хиджази. Дефектное написание алифа (кала вместо кала является наиболее известным примером), однако, добавляет веса ранней датировке этих рукописей и фрагментов, некоторые из которых считают басмалу (qv) стихом (см. Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 328a). За исключением этих особенностей, большинство известных в настоящее время рукописей очень близки к каноническому тексту. Некоторые фрагменты Хиджази рукописи нашли в Ṣanʿāʾ включают несколько текстовых вариантов, которые не были зафиксированы позднейшей литературе (см. показания qurʾān), и предложить порядок sūras отличающихся от условий канонического текста и рукописи Ибн Masʿūd и Убайй (Пуин, замечания, 111; см. Форма и структура qurʾān).

В этих Хиджази рукописей [о Ṣanʿāʾ], сценарий стройный и регулярно выкладываем на предыдущую страницу. Пробелы между символами, независимо от того, является ли указанный символ частью слова или нет, всегда идентичны; как следствие, слова могут быть разделены в конце строки. Скопления точек показывают концы стихов, но группы из пяти или десяти стихов, по-видимому, изначально не были выделены. Гласные не записываются и диакритические точки используются переписчиками в разной степени; когда двое или более копировали текст вместе, они, по-видимому, не согласовывали общие правила, а расставляли буквы в соответствии со своими привычками (сравните, например, Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 328a f. 7b и 38a). Количество строк варьируется от страницы к странице, хотя переписчики использовали правила. Между сурами остается пустое место, но некоторые фрагменты предполагают, что грубые украшения чернилами уже были разрешены (если они не относятся ко второй стадии кодексов Хиджази). Названия сур, найденные на этих рукописях, часто написаны красными чернилами: они были добавлены позже. Есть несколько примеров деления текста на семь частей с указанием внутри самой письменной области — например, Британская библиотека, BL Или. 2165, где такое деление обозначено зелеными чернилами. Это противоречит более поздней практике добавления указаний на текстовые деления на полях (указания, которые не появляются на полях, также являются дополнениями, но краткость этих пометок делает невозможным датировать их и, таким образом, оценить, сколько времени прошло между их добавлением и копированием самого текста Корана).

Имеющийся у нас материал показывает, что ранние мусульмане сделали выбор, который заключался в том, чтобы сформировать историю Корана как рукопись: они приняли для своих собственных писаний тип книги, который был распространен в то время, а именно кодекс, и начали копировать текст длинными строками — тогда как в других книжных традициях Ближнего Востока тексты были расположены в столбцах. Большинство рукописей Хиджази имеют обычный в то время вертикальный формат, за исключением нескольких, которые имеют продолговатый формат, который должен был стать правилом для кодексов Корана во 2/8 веке: поскольку почерк этих последних рукописей более правильный, чем в других кодексах Хиджази, было высказано предположение, что они относятся к более поздней стадии развития — возможно, к концу первого/седьмого или началу 2/8 века.

Все самые ранние курдские рукописи, дошедшие до нас, были написаны на пергаменте. Объем текста на нескольких фрагментах папируса, опубликованных А. Громаном, слишком мал, чтобы установить, существовали ли рукописи Корана на папирусе рядом с пергаментными или нет: эти фрагменты с таким же успехом могли быть взяты из отрывков. Как и в случае с рукописью, способ, которым пергамент использовался для создания квайров, сильно варьируется от одной рукописи к другой — поскольку осталось достаточно фолиантов, чтобы позволить воссоздать оригинальные квайры.

Предполагаемое использование различных кодексов Хиджази не может быть определено: размер многих из них предполагает публичное использование, например, в мечети (qv). Судя по свидетельству парижской рукописи (Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 328a; см. i), за этими кодексами, по-видимому, ухаживали в течение длительного периода времени: некоторые места этой рукописи, где чернила, по-видимому, выцвели, были написаны рукой, которая не может быть датирована ранее конца 3/9 века.

К концу 1/7 или началу 2/8 века новая тенденция изменила внешний вид курдского кодекса. Насколько можно судить по лучшей реконструкции хронологии курдских письмен, именно период Омейядов стал свидетелем появления стиля, в котором формы букв были более правильными, а древки-более вертикальными. Это может быть связано с реформами Абд аль-Малика, который решил, что канцелярия империи должна использовать арабский язык вместо греческого и персидского, тем самым способствуя использованию арабской письменности. С другой стороны, одним из следствий этих административных решений могло стать появление концепции специфически курдских письмен. Письменность папирусов 1/7 века и рукописей Хиджази имеют сходство; в следующий период этого уже не будет, и разрыв между курдскими и светскими письменами будет увеличиваться. Другим аргументом в пользу датировки этого стиля Омейядским периодом являются суровые повязки Корана, найденные среди дамасских фрагментов (Türk Islam Eserleri Müzesi, TIEM ŞE 321), которые явно связаны с декоративным репертуаром мозаик на Куполе Скалы (см. мечеть акша). Таким образом, орнамент проникает в курдские рукописи (имеющиеся сегодня свидетельства указывают на то, что это первый случай использования золота в курдском орнаменте). В этой группе рукописей и фрагментов зафиксированы и другие эксперименты: в некоторых из них, как это было принято в то время, между двумя сурами оставлена пустая строка, но это место выделено цветными чернилами (красными и/или зелеными) для первых строк начала следующей суры, а иногда и для последних строк предыдущей. Это также происходит, когда группы из десяти стихов начинают получать специальный маркер, в некоторых случаях только букву с числовым значением (абджад). В одном фрагменте (Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 330c) она написана золотом. Другие попытки, которые можно отнести к этому периоду или несколько позже, более загадочны: например, каллиграммы с цветными чернилами, появляющимися на поверхности письма. Сама орфография менялась: она далеко не однородна от одной рукописи к другой, а иногда даже меняется внутри одной и той же рукописи, но в целом она показывает эволюцию в сторону scriptio plena.

Другой Коран, относящийся к периоду Омейядов, оценить сложнее: некоторые фрагменты (Дар аль-Махтут, инв. № 20-33. 1) являются единственными остатками большой рукописи (51 × 47 см), которая первоначально содержала около 520 фолиантов. Впечатляющие иллюминации (особенно два изображения мечети) не имеют эквивалента, и сценарий предвещает более поздние события; сложная рамка окружает письменную область на первых листах текста (примеры этих фрагментов см. я о фатиме и я об украшении и освещении).

Курдский кодекс в ранние Аббасидские времена

Наши знания о Коране III-IX веков, которые включают в себя несколько датированных рукописей, достаточно развиты. Более ранняя часть периода Аббасидов, однако, остается несколько неясной, поскольку информация о ней все еще очень скудна. Здесь опять-таки датировка Курданов II-VIII веками опирается в основном на палеографию. Но, по сравнению с данными I-VII веков, мы находимся в более надежном положении в этом столетии, поскольку сохранилось больше палеографических свидетельств. Курдские письмена того периода традиционно известны как "куфические", но «ранние аббасидские письмена» были бы более точными; связь любого из них с городом Куфа остается неясной. В целом, письменность свидетельствует о появлении корпуса высококвалифицированных писцов и сложного набора правил, касающихся использования различных стилей. В восьмидесятых годах двадцатого века была создана предварительная типология для классификации материала: она определяет шесть групп сценариев (называемых от А до F), разделенных на различное количество стилей (например, B II или D IV; смотрите Déroche, Аббасидов традиции, 34-47; ИД., Каталог, Я/1. Aux origines de la calligraphie coranique, 37-45). Терминология и результаты этой типологии были использованы здесь для того, чтобы внести ясность в следующий отчет.

Важным событием этого периода является введение системы обозначения гласных. Они обозначаются через расположение красных точек по отношению к согласному: «а» — фатха — над буквой, «и» — касра — под ней или «у» — амма — после нее; окончание неопределенного падежа (танвин) отмечается дублированием точки. Хотя, как сообщается, она была изобретена Абу ль-Асвадом аль-Дуали (ум. 69/688), эта система, по-видимому, не использовалась до конца 1/7 века. Курданы периода Омейядов имеют красные точки: но являются ли они современниками самого письма? Поскольку точки были обязательно дополнением (ни чернила, ни краска, ни письменные принадлежности не использовались для копирования безукоризненной орфографии, то есть rasm), всегда остается сомнение относительно времени, прошедшего между копированием текста и добавлением точек. Позже система была усовершенствована с добавлением точек для глот — тальной остановки — хамза — (зеленый или желтый) и согласного дубликатора- шадда — (желтый, оранжевый или синий); иногда их современная форма написана цветными чернилами. Знак отсутствия гласного — сукун — указывается редко. Другие знаки использовались в магрибе, чтобы более точно отметить произношение (см. Nuruosmaniye Library 23, завершенная в Палермо в 372/982-3). Эта система оставалась доминирующей до конца IV-X века и, по-видимому, все еще использовалась в конце X-XVI века для йеменского (?) Корана. В Магрибе, а также в курдских рукописях, написанных на языке Судани, хамза до недавнего времени обозначался точкой (см. …, датированный 1195/1781).

В начале рассматриваемого здесь периода некоторые Кораны все еще находились в вертикальном формате: группа письменностей B I могла быть типичной для начала II — VIII века (см. Институт востоковедения в Санкт — Петербурге, IOS C 20 или Национальная библиотека Франции, BNF Arabe 331) и свидетельствовать о переходе от кодекса Хиджази-к которому, вероятно, относится его несколько тонкая письменность-к раннему аббасидскому. Наряду с этой традицией, которая постепенно угасала, существовал еще один более прочный вид письменности (сродни письменности Дара аль-Махтутата, инв. 20-33.1) стал курдским письмом par excellence. Он обычно ассоциируется с продолговатым форматом, хотя переход от вертикального формата не может быть мотивирован исключительно эстетикой сценария. Одной из причин этого сдвига — не зафиксированного, однако, в наших источниках — могло быть желание придать Корану визуальную идентичность, явно отличную от Торы (свиток) или Евангелий (вертикальный кодекс; см. Другим событием, которое, вероятно, сыграло определенную роль в горизонтальном расположении Корана, но о влиянии которого на этот вопрос источники также умалчивают, является почти современный спор о записи хадиса (см.¶ В течение этого периода количество строк на странице становилось все более регулярным: эта эволюция может проистекать из желания легче контролировать текст.

Самые ранние названия суры, совпадающие с копией самого текста, встречаются в рукописях, предположительно относящихся ко 2/8 веку, но такие тексты не являются правилом. Ибо до этого времени суры были отделены друг от друга пустым пространством или орнаментом — от очень грубых до очень сложных иллюминаций. Оголовье еще не обрело своей формы: одни орнаменты занимают нерегулярно прямоугольное пространство линии, другие уже заключены во внешнюю прямоугольную рамку; виньетка появляется также, иногда на обоих концах оголовья (см. научно - УНД Landesbibliothek, ФЛБ ср. Востока. A 462, ff. 6 b и 11 a). Происхождение виньетки было связано с tabula ansata классической Древности; но поскольку ранние повязки суры являются эпиграфическими и лишены виньетки, возникает вопрос, может ли это объяснение, заимствованное из эпиграфики (см. Коптские абзацные знаки показывают, что маргинальные устройства были известны переписчикам того периода. Во всяком случае, потребность в информации очень скоро привела к введению титулов суры в Коран. В зависимости от манускриптов они отмечались либо в начале, либо в конце суры. В первом случае название суры вводится формулой, включающей слово фатиха («начало»), во втором-хатима («окончание»; и то, и другое может быть развито различными способами и даже объединено). В III-IX веках стало правилом указывать название в начале суры без какой-либо вводной формулы. Названия некоторых сур варьируются от одной рукописи к другой. Количество стихов обычно указывается рядом с названием, а концы стихов обычно, но не всегда, указываются. Лишь в редких случаях декоративные маркеры конца стиха нумеруют отдельные стихи цифрами абджада (см. числа и перечисление; нумерология): большинство копий различают только группы из пяти и десяти стихов.

Самым впечатляющим достижением этого периода является группа гигантских Курданов (Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 324 и Forschungs - und Landesbibliothek, FLB Ms. orient. 462 содержат фрагменты одного из них), датируемые, вероятно, второй частью II/VIII века (датировка углерода 14 одной страницы предполагает дату между 640 и 765 годами н. э.; более ранняя дата, по-видимому, больше соответствует другим данным). Возможно, они были вдохновлены более ранними попытками, такими как вышеупомянутый Дар аль-Махтутат, инв. № 20-33.1. Рукописи размером примерно 68 × 53 см имеют двенадцать строк текста на странице — в одном случае эта цифра чуть более чем вдвое больше: двадцать пять строк на одной странице. Реконструкции, основанные на состоянии рукописей, показывают, что у них было более 600 фолиантов, каждый из которых состоял из шкуры одного животного. Несмотря на свою толщину, они, по-видимому, были переплетены в однотомные Кораны. Эти манускрипты были намного больше, чем любой более ранний Коран, который сохранился, и их производство потребовало бы экстраординарных финансовых вложений. Скорее всего, они были заказаны для мечетей, но их размер говорит о том, что они служили бы иной цели, чем просто чтение или чтение (см. Нам рассказывают, что Умар б. аль-Хаттаб питал отвращение к Курдам, написанным мелким шрифтом, и был в восторге, когда увидел большие копии. Несмотря на анахронизм этого анекдота, он обращает внимание на то, что крупные экземпляры были в почете у мусульман первых веков. Поскольку совместное показания, например, что во время пятничной молитвы (см.), Не требуют таких больших объемов, они, возможно, служили как бы извиняясь или политическую функцию.

Нет четких свидетельств того, что многотомные наборы существовали до начала III-IX века, даже если некоторые из более ранних рукописей содержат маргинальные указания на деление на седьмые, например. Но начиная с III/IX века и рукописи, и тексты, прилагаемые к ним, — главным образом дарственные документы (вакфийят) — указывают на то, что многотомные наборы были обычным явлением. Некоторые из рукописей, такие как D I, на самом деле кажутся тесно связанными с этим видом Корана, их размер требует полного текста такого масштаба, что было бы невозможно связать все фолианты в одну книгу. Это привело к появлению коробок (tābūt, sundūq), которые могли держать все тома набора вместе. В случае с Курданом Амаджура в дарственном документе (вакфийя) от 262/876 года говорится, что для хранения тридцати джузов требовались две коробки (Déroche, QurʾAn of Amāğūr, 61). В этой рукописи было всего три строчки на странице — а это значит, что общее количество фолиантов было огромным. Похоже, что такие многотомные Кораны были решением, необходимым для производства рукописей в этот период, которые в конце концов были такими же большими, как гигантские Кораны 2/8 века, описанные ранее. Как правило, богатые меценаты заказывали их для мечетей. Известно также, что курдские кодексы были собственностью отдельных лиц: некоторые из них датируются в соответствии с записями о рождении или смерти в семье. Обычно это были отдельные тома, написанные более мелким шрифтом, как, например, B II.

Существует также более широкий диапазон освещения, который можно найти в Коране раннего периода Аббасидов, что, однако, может быть просто связано с тем, что сохранилось больше материала, чем в более ранний период. Некоторые Кораны вообще не имеют украшений или минимального указания титулов и подразделений красным, зеленым или желтым цветом, в то время как другие используют золото для той же цели. Самые сложные рукописи могут иметь начальную страницу — без какого — либо текста-которая охватывает два фолианта (очень немногие имеют более двух таких страниц), ободки суры с виньеткой на полях и различные стихи или групповые маркеры. Начало самого текста иногда вставляется в украшенную рамку. Некоторые Кораны также имеют освещенную двойную страницу в конце. Многотомные наборы предлагали столько же возможностей, сколько было томов, в которых можно было осветить начало (и, возможно, конец) каждого раздела текста (см. серию, частью которой является Музей Топкапы Сараи, TKS EH 16). Золото широко используется не только для освещения, но и для копирования текста. Несмотря на более ранние заявления мусульманских ученых, таких как Малик б. Анас (ум. 179/796) против использования золота для этой цели, хризография, по-видимому, получила широкое признание. Даже если история, рассказанная Ибн аль-Надимом (Фихрист, 9) о том, что золотой Коран был изготовлен для Умара II, была подделкой, знаменитая рукопись времен Аббасидов, "Синий Коран", далеко не единственный экземпляр золотого письма, используемого для копирования Корана. Использовались и другие усовершенствования, такие как окрашенный пергамент: синий пергамент упоминается, но желтый, розовый и оранжевый также задокументированы.

За исключением текста аль-Джахшияри, который записал анекдот о серебряных переплетах во времена Омейядов (Kitāb al-wuzarāh, 26; Latz, Das Buch, 79), у нас нет никаких сведений о переплетах курдских рукописей до III/IX века. Начиная с этого периода, различные коллекции, но главным образом коллекции Кайравана, имеют переплеты характерной формы: они действительно ближе к ящикам, чем к любому из известных ранее видов переплетов. Доски сделаны из дерева и обтянуты кожей, часто декорированы; перед тремя внешними краями непрерывная полоса кожи, приклеенная к нижней доске, защищает Коран. Когда верхняя доска опущена и книга закрыта, кожаный ремешок, прикрепленный к желобу нижней доски, может быть привязан к металлическому колышку, выступающему из края верхней доски: таким образом, рукопись может быть плотно закрыта. Переплеты не-курдских рукописей почти неизвестны для этого периода, что делает сравнение невозможным; но было высказано предположение, что переплеты, описанные здесь, были специально сделаны для Курданов.

Век перемен

В течение 4/10 века внешний вид коранского кодекса изменяется в результате различных событий, некоторые из которых уже были очевидны к концу 3/9 века. Первый из них связан со сценариями: новый стиль, связанный со сценариями, уже используемыми в некуранских рукописях и административных документах, получил все большее признание в качестве курдского сценария, только чтобы быть вытесненным-немного позже — сценариями насхи и связанными с ними сценариями насхи.

Этот новый стиль является последним шрифтом, который использовался в курдских рукописях по всему исламскому миру. В то время как варианты появляются в исполнении, он в основном опирается на четко определенную эстетику и четкий репертуар буквенных форм. Названия, данные более утонченным версиям этого письма — персидский куфик, Восточный куфик — несколько вводят в заблуждение: более раннее название «Куфик насхи» является лучшим описанием, поскольку основные формы ближе к так называемым «скорописям".» Самый ранний Коран в этом сценарии-это многотомный набор, скопированный на пергаменте до 292/905 года, возможно, в персидскоязычной области; в дополнение к письму, его вертикальный формат предвещает изменения следующих десятилетий (Библиотека Честера Битти, CBL 1431). Новый стиль, тем не менее, использовался и в рукописях продолговатого формата, таких как Кораны, скопированные на пергаменте в Палермо в 372/982-3 (библиотека Нуруосмании 23; см. ii орнамента и освещения) или на бумаге в Ишфахане в 383/993 году (Türk Islam Eserleri Müzesi, TIEM 453-6).

Каллиграфические возможности нового стиля могли бы объяснить, почему он оставался в употреблении в течение значительного периода времени. В то время как последний датированный Коран в раннем аббасидском письме из центральных исламских земель был — согласно современному состоянию наших знаний — написан в 362/972 году, последний датированный коран в новом стиле был закончен в 620/1223 году (Мешхед, Аситан-и Кудс 84). Нельзя исключать существования более поздних копий, так как она оставалась любимым шрифтом среди иллюминаторов и использовалась, например, в названиях. Короткий отрывок из Корана был даже написан в очень орнаментальном варианте письма еще в 909/1503 году (Музей Топкапы Сараи, TKS R. 18 в Стамбуле).

Важной эволюцией 4/10 века было использование так называемых скорописей, обычно называемых насхи, в качестве курдских письмен. Самый ранний датированный пример рукописи Курдана, относящейся к насхи, происходит из Верхней Месопотамии или северной Сирии; он датируется 387/997 годом. Несколько позже, в том же столетии, на продолговатом фрагменте пергамента с последними сурами, написанными безошибочно рукой магриби, имеется колофон, указывающий, что копия была закончена в Раджабе 398/март-апрель 1008. Эти свидетельства указывают на растущую тенденцию к тому, чтобы сделать коранский кодекс более разборчивым для простых людей и сократить разрыв между письменностью Корана и тем, что использовалось в повседневных делах, разрыв, который открылся во второй половине 1/конце 7-начале 8 века, но постепенно исчезал. Он также документирует возникновение раскола между восточной и западной частями исламского мира, представленного магрибской письменностью, которая станет отличительной чертой производства рукописей в Магрибе и в мусульманской Испании. Интересно, что самые ранние магрибские фрагменты демонстрируют большее уважение к материальным аспектам традиции курдского кодекса, а именно к продолговатому формату и пергаменту. И снова переход к «современным» письменам был отнюдь не быстрым, о чем свидетельствует производство Корана в "новом стиле" в течение длительного периода, хотя и в уменьшающемся количестве; дальнейшие исследования должны будут исследовать возможное использование в Магрибе ранних рукописей аббасидов после конца 4/10 века. Даже если каллиграфам раннего Аббасидского периода, умевшим писать очень мелким шрифтом, удалось уменьшить количество страниц и размер Корана, ранние рукописи в насхи (например, Британская библиотека, BL Add. 7214; см. iii) достигли еще большей компактности, возможно, объясняя успех этих последних названных копий (которые также могли быть менее дорогими).

Развитие грамматики (см. Грамматику и коран) привело к изобретению систем, которые были все более точными, чтобы отметить правильное произношение Корана. Современная система гласных была использована в Коране 292/905 года, но поскольку более старая система красных точек также присутствует в этой рукописи, весьма вероятно, что современные гласные являются более поздним дополнением. Палермский Коран, с другой стороны, полностью пунктуирован: гласные, а также другие орфоэпические знаки указывают на правильное произношение. Современная система гласных и орфоэпики вошла в употребление в IV-X веках. В этот период современные знаки для шадды и сукуна, оба по цвету, были связаны с вокализацией красных точек. Современные гласные и орфоэпика были написаны в цвете переписчиком «Корана медсестры» в Кайраване в 410/1019-20 годах: документ, записывающий его работу, утверждает, что он озвучил рукопись. Тот же самый Атман б. Хусейн аль-Варрак завершил тридцатитомный Коран в 466/1073-4, вероятно, в восточном Иране: он также записал, что добавил гласные и орфоэпические знаки-в цвете — к тексту (Мешхед, Аситан-и Кудс 4316). Знаменитый «Коран Ибн аль-Бавваба» контрастирует с этой практикой: гласные и орфоэпические буквы написаны теми же чернилами, что и остальная часть текста (Библиотека Честера Битти, CBL 1431, датированная 391/1000-1); это же относится и к рукописи 387/997. Западный исламский мир пошел другим путем, как будет показано ниже.

Вторым важным событием этого периода является введение бумаги, которая постепенно вытеснила пергамент — по крайней мере, на востоке. Самый ранний датируемый Коран на бумаге был завершен к концу первой половины 4/10 века, почти на столетие позже, чем самая ранняя не-курдская арабская рукопись на бумаге. Все более широкое использование этого материала также изменило внешний вид курдского кодекса. Третье развитие, возможно, связанное со вторым, связано с форматом текста: в этот период наблюдается возврат к вертикальному формату. Даже если, как свидетельствует Исфахан Коран, можно было производить бумажные Кораны в продолговатом формате, большинство из них теперь были в вертикальном формате, что говорит о том, что он был лучше приспособлен к новому материалу. Все эти изменения не шли рука об руку, даже если они кажутся несколько взаимосвязанными, и они не встретили всеобщего признания в одночасье. Необходимо также оценить их экономические последствия. Бумага была дешевле пергамента, даже если мы не знаем точно, насколько она была дешевле. Должны ли мы предполагать, что книги стали более доступными для большего числа людей, хотя они и оставались роскошью, и что поэтому темпы их производства должны были увеличиться? Потребность в большем количестве рукописей могла быть удовлетворена двумя способами: первый-увеличением скорости переписчика, второй-увеличением числа переписчиков. Наконец, возникает еще один вопрос: был ли новый стиль более разборчивым для читателей, а также более быстрым для переписчиков, поскольку он был легче писать?

Новый вертикальный размер также вынудил рукописи корана адаптировать новые форматы для полного освещения страниц. По-видимому, дело было не только в повороте существующих композиций на девяносто градусов, поскольку соотношение между высотой и шириной изменилось. Скорее всего, это изменившееся измерение иллюминации является причиной того, что композиции, основанные либо на центральном круге, либо на повторении небольшого рисунка, чтобы покрыть поверхность, стали все более популярными. Другой эволюцией было введение текста в освещенные начальные страницы: самые ранние экземпляры явно не датированы (возможно, уже в конце 3/9 века), но несколько датированных рукописей 4/10 века включают в себя на первой двойной странице информацию о количестве сур, стихов, слов и букв, найденных в Коране.

Немногие рукописи свидетельствуют о продолжающемся производстве больших Коран в этот период. Многотомные наборы, однако, остаются довольно распространенными. "Исфахан Курдан" состоял из четырех томов, а "Собрание исламского искусства Насера Д. Халили" Коран 89, которое, возможно, несколько позже, первоначально состояло из семи томов; у многих было тридцать. Все они имеют сравнительно небольшой размер, особенно те, которые состоят из разделения на тридцать (juzʾ). «Коран кормилицы» свидетельствует о производстве крупных Коран в западной части исламского мира.¶ В 410/1019-20 годах неизвестный писец (варрак) Хали б. Ахмад написал тридцать джузов этого Корана в Кайраване; он также отвечал за его гласные знаки, освещение и связывание. Сохранилось 552 страницы этой работы: они размером 45 × 29 см и имеют всего пять строк текста на странице. Набор хранился в большом деревянном ящике с надписью в память о том, что он был подарен мечети Фатимой, кормилицей правителя Зиридов аль - Мудиза б. Бадиса.

К современному коранскому кодексу

На протяжении последующих столетий и вплоть до наших дней Кораны писались самыми разнообразными так называемыми «скорописными» письменами, некоторые из них-такие, как насталик (см. Музей Топкапы Сараи, TKS HS 25, датированный 945/1538 — 9)-использовались только в исключительных случаях. Несколько стилей чаще использовались для курдских рукописей, чем для других документов. Даже если переписчики переписывали и другие тексты с этими стилями, их обозначение как «курдские» письмена сохраняло свою силу. В центральных исламских землях рукописи более высокого качества чаще всего писались письменами, которые в литературе о каллиграфии называются насх (также насхи), мухаккак, райдани (также райдан) и тулут (также тулт). Региональные разновидности письменности появились и в других областях. В Индии, например, Бидари использовался в конце 8/14 и 9/15 веков. Классические стили могли подвергаться региональным модификациям: письменность, типичная для китайских Коран IX-XV веков, была описана как своеобразная форма мухаккака, заимствованная из более ранних персидских образцов. Бидари, в свою очередь, могли быть имитированы на восточном побережье Африки, где, как известно, ощущалось влияние Индии (Собрание исламского искусства Насера Д. Халили Коран 706, датированное 1162/1749).¶

Конкретный шрифт обычно остается однородным от начала до конца рукописи — это также относится к копиям с чередующимися линиями в двух или трех разных стилях. В некоторых случаях выделяется слово "Аллах" или даже целые предложения: они либо написаны большими буквами, либо чернилами, отличными от самого текста (см., например, Библиотеку Университета Джона Райленда, UL 760-773). Другие рукописи более непонятно: в некоторых, только имена Ахмад (вопрос 61:6) и Мухаммад (вопрос 48:29) пишутся большими буквами (см. библиотеке Франции, БНФ араб 413 [см. рис. vi], и Метрополитен-музей искусств, Фонд ММА Роджерс, 1940). Такие особенности могут быть связаны со специфическими формами религиозного поведения, которые еще предстоит исследовать.

Настройка страниц рассматривалась переписчиками и меценатами как способ улучшения внешнего вида текста. В начале нашего периода все Кораны, по-видимому, были написаны длинными линиями одинаковой высоты и длины. Позже переписчики начали играть с обоими элементами, возможно, под влиянием канцелярских традиций, которые очевидны в паломнических свидетельствах времен Салюка, найденных в Дамаске. Ранний пример этого пересмотренного страницы находится библиотека Честер Битти, КБР 1438, от 582/1186 (см. фиг. Ив). В некоторых Коранах, написанных бидарийским шрифтом, переписчики использовали два размера шрифта рядом друг с другом, больший-для первой и последней строк каждой страницы, меньший-для остального текста (Библиотека Лейденского университета [Восточный отдел], Ор. 18320, датированный 811/1408-9). Более поздние рукописи документируют использование различных цветов чернил для достижения более сложного эффекта на всей странице. В персидских областях, а также в Турции, стала популярной сложная сетка, обычно с тремя большими линиями, обрамляющими две группы меньших букв, написанных черными чернилами; более крупные линии, белые, синие, красные или золотые, резко контрастируют с остальными. Эта настройка страницы также известна в китайских Коранах, где разница между строками несколько приглушена — как по размеру, так и по цвету, причем черный цвет используется по всей странице. Начиная с 11/17 века индийские рукописи Корана имеют настройку страницы, которая выглядит так же, как и в Коране из Сефевидского Ирана: письменная поверхность, определенная золотой рамкой, разделена на одинаковые по размеру большие полосы, в которых написан текст, и которые отделены друг от друга меньшими полосами, которые могли бы содержать перевод. Вторая рамка, ближе к краю страницы и больше первой, отмечает область вокруг текста, которая может быть либо пустой — за исключением маркеров для групп стихов или такого указания — либо содержать комментарий к Корану.

Очевидно, что здесь трудно суммировать «правила» курдского просветления: доступный материал слишком обширен и предлагает множество вариаций. Таким образом, ниже приведены лишь некоторые из того, что можно назвать «общими руководящими принципами".» Строго соблюдается одно правило: курдская рукопись никогда не иллюстрировалась — на сегодняшний день единственный опубликованный пример «иллюстрированной» курдской рукописи (Gottheil, Illustrated copy, 21-4) является подделкой. Даже если научный интерес был в основном сосредоточен на работах мастеров-просветителей, найденных на самых дорогих рукописях, следует помнить, что многие Кораны получили какое-то украшение, даже если это была всего лишь рубрицированная рамка для начала текста. Концепция двойной страницы играла важную роль в курдских рукописях, особенно в их освещении: художники пытались сбалансировать композицию, преодолевая физическое разделение двух страниц и придавая ей общее единство. Каким бы ни было его качество, освещение занимало более или менее ту же роль и то же место, которые постепенно согласовывались в течение первых столетий.¶ Функция орнамента заключается прежде всего в том, чтобы указать начало или конец части текста: это может быть начало рукописи, и, поскольку эти Кораны не имеют титульного листа, орнамент предназначен для того, чтобы послать своего рода сигнал или, с помощью цитат из Корана, «назвать» книгу. q 56:77-80 идеально подходит для этой задачи: «Что это действительно самый почетный Коран в книге (qv), хорошо охраняемый, к которому никто не должен прикасаться, кроме тех, кто чист.» После предварительных страниц — одной двухстраничной или более чистого орнамента, с надписью или без нее-освещение происходит в различных местах: внутри письменной поверхности находятся деления на стихи или группы стихов, а также названия сур. На полях приведены указатели для групп стихов (более развитых, чем уже упомянутые), для различных разделов текста на части одинакового размера или для ритуальных простираний (саджда, см. поклоны и простирания; ритуал и коран), а также виньетки, соответствующие заголовкам суры. Начало и конец самого текста также могут быть выделены светящейся рамкой: для начала однотомных Курданов основной вариант-либо иметь открывающую суру, Фатиху (qv), на двойной странице и первые стихи суры 2 на следующей, либо иметь Фатиху, обращенную к началу суры 2 на той же двойной странице. В некоторых ранних многотомных Коранах Фатима повторяется в начале каждого джуза. Последние суры также могут быть помещены в рамку; некоторые Кораны имеют дополнительные освещенные страницы с молитвой и/или формулой гадания (фал-нама). В некоторых многотомных курдских рукописях подсветка первой страницы может указывать номер тома в серии; в конце каждого тома может быть нанесен орнамент с q 83:26.¶

Репертуар орнамента, унаследованный от предшествующего периода, опирался в основном на геометрические и растительные формы. Иллюминации были геометрически структурированы до конца IX-XV века, когда появились более текучие формы орнамента. Эти широкие ориентации были по-разному переведены в разных частях исламского мира: это отражено в исследованиях по освещению корана, которые обычно представляют материал в соответствии с периодами и регионами. Такие классификации часто играют решающую роль в определении происхождения Корана. Тем не менее следует иметь в виду, что некоторые области еще недостаточно исследованы или представляют различные трудности. Так, например, обстоит дело в Индии, где существование многих центров производства Корана с местной ориентацией, а также прочные связи с Афганистаном или Ираном, возможно, сбивали с толку исследователей, часто неспособных-по крайней мере на данный момент — отличить Кораны, скопированные в Индии, от других, импортированных с севера. Для таких областей, как Китай или Индонезия, изучение иллюминации только начинается, и, даже если ее особенности кажутся в целом весьма характерными, следует помнить, что некоторые периоды остаются неисследованными.

Сохранившиеся ранние коранские переплеты, по-видимому, предназначались для того, чтобы отличить Коран от любых других рукописей. Когда эта практика подошла к концу, неясно; переплеты из 5/11 века указывают на то, что Кораны того времени были связаны таким же образом, как и другие рукописи, но решения должны были быть найдены, чтобы легко идентифицировать священную книгу ислама. По мнению таких авторов, как аль-Альмави (ум. 981/1573), этикет, касающийся хранения книг, рекомендовал класть Кораны поверх стопки. Но этого могло быть недостаточно (в средние века книги хранились горизонтально), отсюда и практика использования цитат из Корана вместо названия на переплете.¶ Вероятно, главным местом для такой цитаты был передний край лоскута: тиснение текста на переплетах не было совершенно новым, так как некоторые ранние переплеты для Корана уже имели надписи на своих досках-обычно панегирики, такие как аль — мульк ли - ллах («Бог есть владычество»),-а более поздние переплеты многотомных комплектов носили номер каждого тома на переднем краю лоскута: Коран в десяти томах, завершенный в Марракеше Умаром аль — Ллахом.-Муртада в 654/1256 году свидетельствует об этой практике (см. British Library, BL Or. 13192). Мамлюкские переплеты показывают ранние примеры использования на них курдских стихов (Museum für Islamische Kunst, SMPK I. 5622). Тиснение текстов облегчалось развитием техники переплетчиков, что привело к введению пластин в процесс тиснения: на более поздних переплетах стало обычным иметь q 56:77 на переднем краю лоскута; q 6:115 более необычно в этом месте. На досках было место для более развернутых текстов: вокруг поля ряд картушей мог содержать стихи Корана (q 2:255 или 56:77-80; оба они появляются в Библиотеке Честера Битти, CBL 1545) или ḥadīth (см. Türk Islâm Eserleri Müzesi, TIEM 423). Цитаты также встречаются на внутренней стороне доски: q 2:255, "Тронный стих (см. трон божий)" и q 33:56 (см. Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 418). Использование драгоценных металлов и камней продолжалось: очень древние образцы, по-видимому, не сохранились, но османские переплеты хорошо известны (Topkapı Sarayı Museum, TKS Inv. 2/2121; см.

В качестве сырья для пергамента использовались шкуры животных (в основном овец и коз); размер конечного листа был ограничен размером используемых пород. Бумажная технология позволяла производить гораздо более крупные листы: техника подвижной формы ограничивала их размер тем, что ремесленники могли обрабатывать в чане для пасты и из него, в то время как фиксированная форма, хотя и не столь эффективная, как первая по уровню производства, могла помочь в изготовлении очень больших листов бумаги. С другой стороны, склеивание открывало возможности, неизвестные пользователям пергамента. Развитие очень больших Курданов выиграло от этих технических достижений в течение седьмого/тринадцатого и 8/14 веков. Речь идет как об однотомных, так и о многотомных курдских рукописях: Улджайтуский Курган в тридцати джузах содержит пять строк текста на страницах размером 72 × 50 см, а страницы так называемого Байсунгурского Курдана имеют размер 177 × 100 см. Последнее было связано с анекдотом, записанным Кади Ахмадом, в котором Тимур презирал миниатюрный Коран, написанный каллиграфом, который через несколько месяцев вернулся с таким огромным Кораном, что его пришлось нести на телеге. В мамлюкском Египте богатые меценаты заказывали для мечетей несколько очень больших однотомных Коран-обычно они достигали высоты около 100 см и более. Использование многотомных курдских рукописей также лучше документировано: те, которые производились для султанов или эмиров, были частью условий документов религиозных дарований (вакфийя), которые они учредили в Каире. Тексты этих юридических документов показывают, что читатели были назначены для ежедневного чтения жуза; хранитель, отвечающий за рукописи, также распространял их среди читателей. Провизия Рашида ад-Дина для его собственной гробницы в Тебризе включала чтение Корана тремя лицами.

В IV-X веках некоторые рукописи начинают включать «научную информацию» о самом тексте. Раньше такая информация ограничивалась названиями сур и, возможно, количеством их стихов. Теперь на двухстраничных иллюстрациях доступны глобальные данные о тексте и его различных компонентах (сурах, стихах, словах, буквах и т. Д.). В то же время конкордансы (по сути, методические репертуары окончаний стихов) часто регистрируют все большее богатство информации для каждой суры: например, различные числа стихов и относительное положение в откровении. Вместе с названием эта информация, которая, возможно, также была доступна в современных трудах экзегезы (тафсир), попала в курдские рукописи, возможно, в 5/11 веках. Насколько нам известно, Кораны с альтернативными чтениями (см. Чтения Корана) были созданы в VI-XII веках: Насер Д. Халили Сборник исламского искусства Коран 572 был представлен в 582/1186 году с аббревиатурами красного цвета внутри текста и примечаниями на полях, дающими информацию о правильном прочтении текста и его вариантах. В конце рукописи за текстом Корана следует серия коротких брошюр на такие темы, как чтение Корана, разрешенные чтения (здесь-Десять), а также различия в количестве стихов в зависимости от различных школ или хронологии откровений. Эта традиция «научных» Коран, которые, вероятно, использовались в учебных целях или в качестве памятных записок для ученых, сохранялась на протяжении веков — как показывает рукопись Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 448, датированная 979/1572 годом, которая содержит такую информацию.

Кораны с подстрочным переводом, вероятно, не предназначались для одной и той же аудитории, хотя ситуация не всегда полностью ясна в отношении коранских комментариев (тафсир), которые иногда выглядят как коранские рукописи. Оценить дату введения подстрочных переводов оказывается непросто: иногда трудно быть уверенным в современности курдского текста и перевода, который де-факто является дополнением. Во многих — но не во всех — случаях макет страницы планируется таким образом, чтобы оставить место для подстрочного перевода. Среди самых ранних датированных рукописей этой группы-Мешхед, Аситан-и Кудс 464 (перевод на персидский язык, датированный 584/1188) и Тюрк Ислам Эсерлери Мюзеси, ТИМ 73 (перевод на восточно-турецкий язык, датированный 734/1333-4). Здесь также можно упомянуть Кораны с маргинальным тафсиром: они не обязательно предназначались для ученых, и они также часто включают подстрочный перевод (обычно ниже строки, редко выше нее). Большинство из них, по-видимому, были написаны в Иране и Индии после 10/16 века, и персидский комментарий написан на полях в соответствии с тщательно спланированным макетом страницы. Курдские рукописи, скопированные в Индии на языке Бидари в IX-XV веках и снабженные комментариями, написанными в более небрежной манере, относятся к числу ранних примеров интеграции таких текстов в курдские рукописи (см. Комментарии, добавленные к Корану задолго до того, как он был написан, - это, очевидно, совсем другой случай.

Рукописи Корана очень часто содержат и другие тексты. Как было сказано выше, есть ранние примеры литературы, связанные с правильным чтением текста, а также указания на его составляющие (количество сур, стихов, букв и т. Д.). Часто в конце Корана есть молитва, которая читается по завершении чтения/чтения текста. Его длина и внешний вид различны: в роскошных экземплярах он написан на двойной странице золотыми буквами в освещенной рамке (см., например, Библиотека Честера Битти, CBL 1544 или Museum für Islamische Kunst, Inv. Nr. I. 42/68). Другие молитвы, также найдены в этом положении: в рукописи в Национальной библиотеке Франции, БНФ араб 448, один из самых ранних приписывается аль-Газали (ум. 505/1111), молитва ¶ адаптирован для магических операций (см. магия); вторая молитва, которая помогает в засыпании, также предоставляется. Другие тексты также связаны с Кораном, как и различные формулы прорицания (фал-нама), найденные в многочисленных рукописях (см. VII Устава).

Кодекс Корана в западном исламском мире и в Западной Африке

В рукописной традиции Корана можно распознать региональные изменения, но нигде они не проявляются так ярко, как в западном исламском мире. Первые курдские рукописи на магрибском языке были написаны еще в конце IV — X века, но дальнейшее изучение коллекции Кайравана может показать, что отличительные черты магрибского языка — письменность, украшения, а также техника-присутствовали уже на более ранней стадии. Самые ранние фрагменты написаны на пергаменте, материале, который оставался в употреблении до 8/14 века. Они имеют продолговатый формат, хотя большинство магрибских Курданов имеют квадратный формат, напоминающий тот, который использовался для группы рукописей 2/8 века. Эта квадратная форма встречается в основном в копиях, написанных на пергаменте, но небольшие Кораны XIII-XIX веков, написанные на бумаге, все еще сохраняют этот своеобразный формат (см. Тем не менее, когда бумага стала материалом, обычно используемым для копий Корана, рукописи в целом изменили вертикальный формат.

Рукопись имеет много разновидностей, мелкий почерк, широко известный как Андалуси, используется для однотомных Коран; более крупные рукописи встречаются в многотомных рукописях. Долгое время гласные сохраняли красный цвет, который был правилом в ранних Коранах; точки все еще использовались на самых ранних магрибских копиях, но в 5/11 веке современные знаки стали правилом. В течение длительного периода точки также использовались для хамзы (желтый; см. Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 576, датированный 1195/1781), а иногда и для васла (зеленый); другие орфоэпики, с их современной формой, находятся в синем (или иногда в красном).

Иллюминации производились в течение длительного периода времени в соответствии с образцами, некоторые из которых уже использовались в 4/10 веке; в этом отношении геометрия играла важную роль при полной иллюминации страниц, и надписи были только в исключительных случаях интегрированы в освещенные начальные страницы (см. Библиотеку Стамбульского университета A 6754). Нередко за текстом следовала освещенная страница, содержащая молитву или колофон, написанный в рамке шрифтом, очень отличающимся от самого текста Корана (см. Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 385; см. рис. в). Золото и серебро также использовались при копировании самого текста: Bibliothèque nationale, Smith-Lesouëf 217 содержит несколько фолиантов тонкого образца магрибской хризографии, а пятитомный Коран был написан серебряными чернилами на бумаге, окрашенной в фиолетовый цвет (Bibliothèque nationale, BNF Arabe 389-392-четыре таких фолианта). Изготовление крашеной бумаги для курдских рукописей продолжалось в течение некоторого времени, о чем свидетельствуют некоторые рукописи на синей и зеленой бумаге (см. Bibliothèque Générale et Archives, BGA D 1304).

Большая традиция Корана была жива в западном исламском мире, о чем свидетельствует вышеупомянутый «Коран медсестры» и два тома, ныне находящиеся в Стамбуле (Türk Islam Eserleri Müzesi, TIEM 359 и 360, 52 × 55 см): их 994 оставшихся фолианта с семью строками на странице (одна строка имеет высоту примерно 6,5 см) и их богато освещенные названия суры указывают на то, что для осуществления этого проекта потребовались колоссальные инвестиции.

Курдские рукописи на языке Судани известны лишь в последнее время — со второй половины XI-XVII веков. Судани напоминает магрибские письмена и довольно консервативен. Гласные часто окрашены в красный цвет, хамза обозначается желтой точкой. Иллюминации обычно геометрические и, кажется, полагаются только на цвета — золото до сих пор не сообщалось. Начало Курдана часто подчеркивается большим орнаментом в форме рамки; поверх него, вне рамки, иногда находится басмала (qv), а также ташлия. В других рукописях орнамент отделяет первую суру от второй. Другие более крупные иллюминации обычно встречаются в начале второй половины Корана (что в традиции Судани эквивалентно q 19:1), но также, в дополнение к этому, в начале второй и четвертой четвертей (см., например, …). Даже если деление на семь и шестьдесят частей (ḥizb), а также деление последней на восемь частей часто указывается на полях, в этой рукописной традиции четыре части, очевидно, имеют большее значение.

Эти курдские манускрипты также отличаются своим традиционным переплетом: клапан слишком велик — его конец почти достигает задней части тома, когда он закрыт, — и заканчивается кожаным ремешком, который можно несколько раз обмотать вокруг книги, чтобы держать ее закрытой. Кроме того, в ряде случаев рукопись была снабжена кожаным мешочком (в тех случаях, когда он отсутствует, он, возможно, был потерян), который предназначался для внешней защиты Корана. Эти особенности могут быть связаны с другой особенностью рукописей Судани, а именно с тем фактом, что они были написаны на би-фолиантах или даже на фолиантах, которые оставались свободными; не имея ни квайров, ни шитья, очень защитный переплет был единственным решением против того, чтобы фолианты были потеряны или перепутаны.

Более поздние события

За исключением "джуз" (тридцатого) и "хизб" (шестидесятого), некоторые из разделов текста на части одинакового размера вышли из употребления и лишь изредка указывались на полях однотомных Коран. Наборы из четырех или семи томов стали более редкими, даже если некоторые примеры все еще можно было найти: семисоставный Коран был написан в Индии к концу XII/XVIII века (Коллекция исламского искусства Насера Д. Халили Коран 70), в то время как четырехтомные наборы известны в Магрибе в тот же период (см. Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 586 или 6989). Напротив, джузх стал более важным для организации текста, даже в однотомных Коранах. Уже в начале ДЕВЯТОГО-пятнадцатого века Коран в одном томе Биари отличается использованием развитого освещения на полях каждого открытия, соответствующего началу джуза (Библиотека Лейденского университета Или 18320, датированная 811/1408-9), практика, которая стала распространенной в более поздних иранских роскошных Коранах (см. Chester Beatty Library, CBL 1542 или Staatsbibliothek, SB 10450). В менее дорогих экземплярах таким образом указывается только середина текста (Bibliothèque nationale, BNF Arabe 418 или Chester Beatty Library, CBL 1544). Наборы Корана в тридцати томах многочисленны, от более скромных до великолепных, и их можно найти от Магриба до Китая. Эта эволюция, возможно, связана с более широкой практикой чтения Корана. Другие элементы указывают в том же направлении: в Иране, а также в Индии, согласно историческим записям, переписчики использовали минутный шрифт, чтобы подогнать каждый juzʾ к пространству, доступному на двойной странице; * читатель, желающий читать каждый день часть текста, чтобы завершить чтение в течение одного месяца, таким образом, имел ежедневное чтение в сжатом формате (например, Bayerische Staatsbibliothek, BSB Cod. arab. 1118; см. VIII вв.). Есть даже примеры Корана в так называемом алфавите губар, написанном на двух страницах, каждая из которых разделена на пятнадцать областей, соответствующих джузу (см. Sotheby's sale L00502, 10 октября 2000 года, лот 26).

Джуз был, очевидно, важен в религиозных обычаях, но также оказался необычайным инструментом для более эффективного копирования священного текста. В начале XII-XVIII века османские переписчики, по-видимому, достигли оптимальной калибровки Корана и нашли способ сопоставить джуз с типом квира, который они обычно использовали, а именно с классическим десятью фолиантами квира. Из этого следовало, что подразделения жуза соответствовали определенному количеству фолиантов. Умное использование возможностей расширения или сокращения арабского письма даже привело к тому, что каждая страница заканчивалась стихом: отсюда и название аят бер-кенар для этих Коран, написанных пятнадцатью строками на странице в небольшом формате, примерно на 300 листах (то есть тридцать квиров из десяти листов). Возможно, это был шаг к более эффективному производственному процессу — в какой-то степени напоминающий аналогичные шаги в позднесредневековой Европе, когда печатный станок угрожал традиционному книжному производству. Освещение также стало в какой-то степени стандартизированным, с двойной открывающейся страницей, содержащей суру 1 и начало суры 2, позолоченной рамкой для текста, цветочными маркерами для juzʾ и так далее. Эта презентация была очень успешной, и современные печатные издания до сих пор следуют этой модели.

Это развитие, безусловно, стоит за дальнейшей разработкой курдского текста. Вероятно, примерно в то же время было замечено, что одни и те же слова/группы слов появлялись почти в одной и той же позиции на каждом открытии. Сохраняя ранее описанное разделение текста, некоторым переписчикам удалось переместить эти слова или группы так, чтобы они появлялись на обеих страницах каждого открытия на одной и той же строке и в симметричном положении, выделенные красными чернилами. В случае с q 26 целые стихи были обработаны таким образом. Попытки проследить этот своеобразный макет страницы вплоть до конкретной среды или спекуляций на курдском тексте до сих пор не увенчались успехом. Его распространение не ограничивалось Османской империей (Türk Islam Eserleri Müzesi, TIEM 469): он был также известен в Магрибе, где ощущалось османское влияние (Национальная библиотека, NL 14.246, Тунис).

Некоторые рукописи содержат только отдельные части Корана. Отрывки обычно выбираются потому, что они могут быть прочитаны во время молитвы, но этот выбор не всегда так просто объяснить, как показывает копия "Сурат аль-Фатх", выполненная в очень сложном стиле (Музей Топкапы Сараи, TKS R. 18, датированная 909/1503). В Османской империи эти небольшие тома назывались Энхам, так как они обычно начинаются с отрывка из q 6 (Sūrat al-AnʿĀm), часто следующего за Фатихой; выбор может варьироваться, но во многих случаях заканчивается последними сурами. q 36 также популярен и иногда является первым томом. В Иране и Индии эта сура появляется как первая в коране (за ней следуют коран 48, 56, 67 и 78; см. Собрание исламского искусства Насера Д. Халили Коран 280). Очевидно, что выбор не ограничивался этими сурами, и обзор этого материала, безусловно, даст некоторое представление о мусульманском благочестии более поздних веков — большинство опубликованных до сих пор рукописей, похоже, датируются 10/16 веком или позже.

Производство и консервация

Вопросы производства рукописей до сих пор в значительной степени игнорируются учеными, как и экономические аспекты. Законно ли продавать или покупать Коран? Допустимо ли копировать курдский текст за определенную плату? Дебаты по этим вопросам возникли довольно рано, и на них быстро был дан утвердительный ответ. Много анекдотов рассказывают о высоких ценах на копии, написанные знаменитыми каллиграфами. Но стоимость более обычного Корана остается неясной, как и важность распространения рукописей Корана в исламских странах. Для более поздних времен изучение архивов и того, что осталось от производства, может дать ограниченные, хотя и очень ценные ответы, но, кажется, трудно определить, какой доступ мусульмане 11/17 века, например, имели к копии своего священного текста. Сколько времени потребовалось, чтобы скопировать Коран? Сведения, найденные в самих рукописях, разрозненны, но могут дать более конкретные данные: согласно колофонам жуза египетского Корана, датированным 1175/1751 годом, переписчик писал жуз за восемь дней (Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 515). Некоторые османские переписчики указывают количество Коран, которые они до сих пор переписывали.

Цена рукописей была высока, и они обычно использовались в течение длительного периода времени. К ним относились с почтением, а когда они приходили в упадок, об их судьбе приходилось заботиться особо. Некоторые ученые считали, что пергамент или бумагу можно использовать повторно для изготовления листов переплета Корана, в то время как другие настаивали на том, чтобы рукопись была похоронена или сожжена. Есть также примеры отложений, как в Кайраване, Каире или Дамаске, которые близки к еврейской практике генизы.

Предпринимались попытки соотнести рукописи с определенной средой (Уилан, Написание слова) или соотнести изменения в письменности с религиозными событиями (Таббаа, Трансформация), но отсутствие всесторонних исследований материала затрудняет такие подходы.

;Article Table of Contents

Pre-ʿUthmānic manuscripts

The Ḥijāzī and Umayyad codices

The qurʾānic codex in early ʿAbbāsid times

A century of change

Towards the modern qurʾānic codex

The qurʾānic codex in the western Islamic world and in west Africa

Later developments

Production and conservation

Bibliography

Within the handwritten heritage of the Islamic world (see orthography; arabic script), the Qurʾān occupies by far the most conspicuous place — at least in terms of sheer volume. Until the present day, copyists, amateurs as well as professionals, have devoted much time and effort to transcribing the revealed text by hand. It is therefore no wonder that the topic «manuscripts of the Qurʾān» should cover a wide variety of cases: Qurʾāns are found in one volume (muṣḥaf, q.v.) or sets (rabʿa) from two to sixty volumes but also as excerpts, usually connected with prayers (see prayer).¶ In all these cases, the manuscripts take the form of a codex, that is a book made up of one or many quires obtained by folding together a varying number of sheets of parchment, paper or perhaps also papyrus. Qurʾāns are also found on other materials, like wood or textile, and in other formats, rolls or sheets, for instance, both being used as talismans. The following article will focus solely on the manuscripts in codex form. It should, however, be noted that the study of these manuscripts is unevenly developed: some aspects like illumination (see ornamentation and illumination) or calligraphy (q.v.) have already been well investigated while others, e.g. the early written transmission of the text, still await comprehensive studies. The bulk of the material, manuscripts without illumination or in more ordinary hands of later periods, have not even been examined or catalogued in spite of their importance for the study of a wide range of subjects, from popular piety to the diffusion of the book in the Islamic lands.

Modern printed editions (see printing of the qurʾān) tend to reproduce the features of «classical» Qurʾāns — including even the catchwords — which were prevalent during past centuries. Yet, before this «classical» form was attained, the qurʾānic manuscripts underwent many changes, at a rather rapid pace, during the first centuries of Islam. As a consequence, this article will devote a great deal of attention to the early period, since it witnessed many variations and reforms and paved the way for the modern qurʾānic codex.

Pre-ʿUthmānic manuscripts

The first «manuscripts» are only known through the reports of early Muslim scholars. According to their sources, the text was initially written on shoulder blades from camels (for a later example, see Fig. iii¶ of fātiḥa), flat stones or pieces of leather during the Prophet’s lifetime in order to preserve the revelations as they came (see occasions of revelation). Even if the concept of «book» (q.v.; kitāb) was already familiar to the first Muslim community, there is no evidence that any codex with the text of the revelation was available before Muḥammad’s death (see codices of the qurʾān). Such a format is closed and therefore ill-adapted to a situation in which the Qurʾān was still receiving additions. The heterogeneous materials mentioned in the Muslim tradition suggest that these amounted to notes meant for private use, and hence quite different from a text which has been «published» in a sense close to the modern use.

Be that as it may, nothing from these early notes has been preserved — another argument supporting the idea that they were not considered manuscripts in the full sense of the word — and the later development of the qurʾānic codex left all these materials completely aside (see collection of the qurān). Shoulder blades with Qurʾān excerpts are known from later periods, but do not correspond to any attempt to have had the whole text recorded in that fashion. According to one Christian source, early Muslims did write the text of the Qurʾān on scrolls, in imitation of the Jewish Torah (q.v.; al-Kindī, Risāla). Here again, though, no material evidence has survived that would substantiate that claim; the parchment rolls with qurʾānic text published by S. Ory are rotuli and not volumina like the Torah.

Some time before the sixth/twelfth century, ancient copies of the Qurʾān gained the reputation of having been written by ʿUthmān (q.v.) or ʿAlī (see ʿalī b. abī ṭālib) or other prominent figures of early Islam: in some cases, as in Cordoba, the text in question contained only a few pages, while in Damascus, an entire copy ¶ of such a Qurʾān was kept in the Great Mosque (al-Harawī, Kitāb al-Ishārāt, 15; Ṣ. al-Munajjid, Études, 45-60). Judging from the manuscripts that have survived, the attribution is often based on a note by a later hand but sometimes a colophon does seem to lend support to this claim. Ṣ. al-Munajjid has attempted to counter such claims, maintaining that the material involved is later, dating mainly from the third/ninth century (see for instance Topkapı Sarayı Museum, TKS A1, or Türk Islâm Eserleri Müzesi, TIEM 458 — both in Istanbul). Additionally, the above-mentioned colophons sometimes contain gross mistakes (in Istanbul, one example is found at the Topkapı Sarayı Museum, TKS Y 745: the copyist is supposed to be ʿAlī b. Abū [sic] Ṭālib; his name is written at a right angle to the normal disposition of the text). Original expressions of worship developed around these relics: in Cordoba, two servants took the bound volume with the leaves from a treasury in the Great Mosque; a third man, carrying a candle, walked in front of them. They all went to the place where the imām (q.v.) stood for prayer in order to lay the volume on a Qurʾān stand (al-Maqqarī, Nafḥ, i, 360; see ritual and the qurʾān). A. Grohmann has compiled a list of dated early qurʾānic manuscripts (Problem, 216 n. 17): the oldest dates from 94/712-3 but this Qurʾān has never been published and there is considerable doubt about it. Qurʾānic palimpsests have also been said to antedate the ʿUthmānic edition (Mingana and Lewis, Leaves).

The Ḥijāzī and Umayyad codices

The earliest Qurʾān manuscripts and fragments do not contradict the information provided by the Islamic sources about the «edition» of an official recension of the Qurʾān by the third caliph, ʿUthmān (r. 23-35/644-56). Attempts to assign codex fragments to an earlier period have not ¶ been conclusive: the palimpsests published by A. Mingana and A. Lewis are certainly among the earliest fragments preserved, but nothing indicates that they necessarily predate many others. The same also holds for the two palimpsests sold at an auction in 1992. The oldest text on both is written in the so-called «Ḥijāzī» script, a designation coined by M. Amari in the middle of the nineteenth century — he spoke of «écriture du Ḥidjāz» — on the basis of Ibn al-Nadīm’s (d. ca. 385/995) description of the earliest Arabic scripts:

The first of the Arab scripts was the script of Makkah, the next of al-Madīnah, then of al-Baṣrah, and then of al-Kūfah. For the alifs of the scripts of Makkah and al-Madīnah there is a turning of the hand to the right and lengthening of the strokes, one form having a slight slant (trans. B. Dodge).

The study of the early Qurʾān manuscripts and fragments in the Paris collection enabled Amari to identify those fragments that demonstrated the various features noted by Ibn al-Nadīm. Unfortunately, his work has remained largely ignored, and research on these documents did not advance significantly until N. Abbott’s contribution to the subject (Rise of north Arabic script). The methodical publication in facsimile of these early Qurʾāns was begun in 1998 (cf. Déroche and Noseda [eds.], Sources de la transmission du texte coranique).

The name of the script — Ḥijāzī — (like the designation «Kūfic») does not mean that these manuscripts were transcribed in the Ḥijāz. The bulk of the material presently known comes from three repositories of old qurʾānic codices, in Damascus, Fusṭāṭ and Ṣanʿāʾ. (The present locations of these codices also cannot be taken as a conclusive argument as to their origin, ¶ which remains for the moment uncertain.) On the other hand, the fact that the collection in Qayrawān does not contain such material only has the value of an argument e silentio. A preliminary survey shows that the script varies widely — as if the peculiarities of the individual hands were of little concern to the scribes, the patrons or the readers. This diversity might be ascribed to regional habits, but this does not satisfactorily explain why, in manuscripts written by more than one scribe from the same region, the hands of the various copyists are so different from one another that they can be recognized at first glance (e.g. Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 328a f. 28a and b [for f. 28a see Fig. i], or Dār al-Makhṭūṭāt, inv. no. 01-21.1). A common standard concerning the script had probably not yet developed, and it would thus be safer to speak of Ḥijāzī style, rather than Ḥijāzī script. For the sake of convenience, we shall use here the designation of Ḥijāzī codex.

The dating of this material relies mainly on paleographic arguments: slant and shape of the alif, elongation of the shafts, but also the similarities with the script of the earliest papyri as pointed out by M. Amari and later by A. Grohmann. So far, no direct evidence — for instance, a colophon — has been found. One could perhaps expect confirmation from a Carbon 14 analysis of the parchment, but, since the geographic provenience is not clear, such results could only be taken as an indication of its age. The dating to the second half of the first/seventh century can therefore only be tentative, and future research might throw light on the chronology of the Ḥijāzī codices. The defective writing of the alif (qala instead of qāla being the best known instance) adds weight, however, to the early dating of these manuscripts and fragments, some of which count the basmala (q.v.) as a verse ¶ (see Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 328a). With the exception of these peculiarities, most of the manuscripts currently known are very close to the canonical text. Some fragments of Ḥijāzī codices found in Ṣanʿāʾ are said to include some textual variants which were not recorded by later literature (see readings of the qurʾān), and to offer an order of the sūras differing from the arrangements of both the canonical text and the codices of Ibn Masʿūd and Ubayy (Puin, Observations, 111; see form and structure of the qurʾān).

In these Ḥijāzī codices [of Ṣanʿāʾ], the script is slender and regularly spread out on the page. The spaces between characters, regardless of whether the said character is part of a word or not, are always identical; as a consequence, words can be divided at the end of a line. Clusters of dots show the ends of verses but groups of five or ten verses do not seem initially to have been singled out. Vowels are not recorded and diacritical dots are used in varying degrees by the copyists; when two or more copied a text together, they do not appear to have agreed on common rules but dotted the letters according to their own habits (compare for instance Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 328a f. 7b and 38a). The number of lines varies from one page to another, even though the copyists used ruling. A blank space is left between sūras, but some of the fragments suggest that crude decorations in ink were already allowed (if they do not belong to a second stage of the Ḥijāzī codices). The sūra titles found on these manuscripts are often in red ink: they were added later. There are a few instances of division of the text into seven parts, with the indication within the written area itself — i.e. British Library, BL Or. 2165, where such division is indicated in green ink. This is in contrast to the later practice ¶ of adding the indications of the textual divisions in the margins (the indications that do not appear in the margins are also additions but the shortness of these marks makes it impossible to date them, and thus to assess how much time had elapsed between their addition and the copying of the qurʾānic text itself).

The material available to us shows that early Muslims made a choice which was to shape the history of the Qurʾān as a manuscript: they adopted for their own scriptures the kind of book which was common at that time, namely the codex, and started copying the text in long lines — whereas in other book traditions of the Middle East the texts were arranged in columns. Most of the Ḥijāzī codices are in the then usual vertical format, except a few, which are in the oblong format that was to become the rule for Qurʾān codices during the second/eighth century: as the script of these latter manuscripts is more regular than in other Ḥijāzī codices, it has been suggested that they belong to a later stage of development — perhaps the end of the first/seventh or the beginning of the second/eighth century.

All of the earliest qurʾānic manuscripts that have come down to us were written on parchment. The amount of text on the few fragments of papyrus published by A. Grohmann is too small to establish whether Qurʾān codices on papyrus existed side by side with parchment ones or not: these fragments could just as well have come from extracts. As is the case with the script, the way in which the parchment was used to produce quires varies greatly from one manuscript to another — inasmuch as enough folios remain to allow a reconstruction of the original quires.

The anticipated use of the various Ḥijāzī codices cannot be determined: the size of many of them would suggest a public use, in a mosque (q.v.) for instance. Judging by ¶ the evidence of a Paris manuscript (Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 328a; see Fig. i), these codices seem to have been cared for over a long period of time: some places of this manuscript where the ink appears to have faded have been written over by a hand which can not be dated to earlier than the end of the third/ninth century.

By the end of the first/seventh or beginning of the second/eighth century, a new trend was changing the appearance of the qurʾānic codex. As far as can be determined by the best reconstruction of the chronology of the qurʾānic scripts, it was the Umayyad period that witnessed the emergence of a style in which the letter forms were more regular and the shafts more vertical. This may be linked with the reforms of ʿAbd al-Malik who decided that the chancery of the empire should use Arabic instead of Greek and Persian, thus promoting the use of the Arabic script. On the other hand, one consequence of these administrative decisions could have been the emergence of the concept of specifically qurʾānic scripts. The script of the papyri of the first/seventh century and that of the Ḥijāzī codices have similarities; this will no longer be the case in the following period, and the gap between qurʾānic and secular scripts will widen. Another argument for the dating of this style to the Umayyad period are sūra headbands of a Qurʾān found among the Damascus fragments (Türk Islâm Eserleri Müzesi, TIEM ŞE 321) which are clearly related to the decorative repertory of the mosaics on the Dome of the Rock (see aqṣā mosque). Ornament is thus making its way into the qurʾānic manuscripts (the evidence that is available today indicates that this is the first instance of the use of gold in qurʾānic ornamentation). Other experimentations are documented in this group of manuscripts and fragments: in some of them, as ¶ was usual at that time, a blank line has been left between two sūras, but the place is highlighted by the use of colored inks (red and/or green) for the first lines of the beginning of the next sūra and sometimes also for the last lines of the preceding one. This is also when groups of ten verses begin to receive a special marker, in some cases only a letter with numerical value (abjad). In one fragment (Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 330c), it is written in gold. Other attempts which can be attributed to this period or somewhat later are more puzzling: for example, calligrams with colored inks developing over the writing surface. The orthography itself was changing: it is far from homogeneous from one manuscript to another, and sometimes even changes within the same manuscript, but overall it does show an evolution towards the scriptio plena.

Another Qurʾān attributed to the Umayyad period is more difficult to evaluate: some fragments (Dār al-Makhṭūṭāt, inv. no. 20-33.1) are the only remnants of a large manuscript (51 × 47 cm), which originally contained about 520 folios. The impressive illuminations (particularly the two representations of a mosque) have no equivalent and the script foreshadows later developments; an elaborate frame surrounds the written area on the first folios of the text (for examples of these fragments, see Figs. i of fātiḥa and i of ornamentation and illumination).

The qurʾānic codex in early ʿAbbāsid times

Our knowledge of the Qurʾāns of the third/ninth century, which include a few dated manuscripts, is fairly developed. The earlier part of the ʿAbbāsid period, however, remains somewhat unclear as the information about it is still very scarce. Here again, the dating of Qurʾāns to the second/eighth century relies mainly on paleography. But, as compared with the ¶ evidence from the first/seventh century, we are on surer footing in this century, since more paleographic evidence has survived. The qurʾānic scripts of that period are traditionally known as "Kūfic, " but «early ʿAbbāsid scripts» would be more accurate; the linking of any of them with the town of Kūfa remaining unclear. As a whole, the scripts bear witness to the emergence of a body of highly skilled scribes and a complex set of rules concerning the use of the various styles. In the eighties of the twentieth century, a tentative typology was created in order to classify the material: it defines six groups of scripts (called A to F), subdivided into a varying number of styles (for instance B II or D IV; see Déroche, Abbasid tradition, 34-47; id., Catalogue, I/1. Aux origines de la calligraphie coranique, 37-45). The terminology and results of this typology have been used here in order to provide clarity to the following account.

A major development of this period is the introduction of a system for the notation of the vowels. These are indicated through the positioning of red dots with respect to the consonant: an «a» — fatḥa — above the letter, an «i» — kasra — below it or a «u» — ḍamma — after it; the indefinite case ending (tanwīn) is noted by a duplication of the dot. Although it was reportedly invented by Abū l-Aswad al-Duʾalī (d. 69/688), this system does not seem to have been used before the end of the first/seventh century. Qurʾāns from the Umayyad period have red dots: but are they contemporaneous with the script itself? Since the dots were necessarily an addition (neither the ink nor paint nor the writing implement were those used for the copy of the unadorned orthography, i.e. rasm), doubt always remains about the time that elapsed between the copying of the text and the addition of the dots. The system was later perfected with the addition of dots for the glottal stop — hamza — (green ¶ or yellow) and the consonantal duplicator — shadda — (yellow, orange or blue); sometimes their modern form is written with colored ink. The sign for the absence of a vowel — sukūn — is rarely indicated. Other signs were used in the Maghrib in order to note more accurately the pronunciation (see Nuruosmaniye Library 23, completed in Palermo in 372/982-3). This system remained dominant until the end of the fourth/tenth century and was apparently still used late into the tenth/sixteenth century for a Yemeni (?) Qurʾān. In the Maghrib, but also in qurʾānic manuscripts in Sūdānī script, the hamza was indicated by a dot until very recently (see Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 576, dated 1195/1781).

Early in the period under discussion here, some Qurʾāns were still in the vertical format: the B I group of scripts could be typical for the early part of the second/eighth century (see Institute of Oriental Studies in St. Petersburg, IOS C 20 or Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 331) and bear witness to the transition from the Ḥijāzī codex — to which its somewhat slender script is probably related — to the early ʿAbbāsid one. Alongside this tradition, which was gradually fading out, another stouter kind of script (akin to that of Dār al-Makhṭūṭāt, inv. no. 20-33.1) came to be the qurʾānic script par excellence. It is commonly associated with the oblong format, although the change from the vertical format cannot have been motivated solely by script aesthetics. One reason for this shift — unrecorded in our sources, however — may have been a desire to give the Qurʾān a visual identity clearly different from that of the Torah (roll) or the Gospels (vertical codex; see gospel). Another development which probably played a role in the horizontal lay-out of the Qurʾān, but about whose influence on this matter the sources are also silent, is the nearly contemporary controversy about writing down ḥadīth (see ḥadīth and the qurʾān).¶ During the period, the number of lines to the page became increasingly regular: this evolution may stem from a will to control the text more easily.

The earliest sūra titles contemporaneous with the copy of the text itself are found in manuscripts tentatively attributed to the second/eighth century, but such texts are not the rule. For, up until this time, the sūras were separated from each other by a blank space or by an ornament — ranging from very crude ones to highly sophisticated illuminations. The headband had not yet found its shape: some ornaments occupy irregularly the rectangular space of the line, others are already enclosed within an outer rectangular frame; the vignette also appears, sometimes at both ends of the headband (see Forschungs- und Landesbibliothek, FLB Ms. orient. A 462, ff. 6 b and 11 a). The origin of the vignette has been connected with the tabula ansata of classical Antiquity; but since the early sūra headbands are an-epigraphic and devoid of vignette, one wonders whether this explanation, borrowed from epigraphy (see epigraphy of the qurʾān), can be applied to manuscripts. Coptic paragraph marks show that marginal devices were known to the copyists of the period. At any rate, the need for information led very soon to the introduction of the sūra titles into the Qurʾāns. Depending on the manuscripts, these were noted either at the beginning or at the end of the sūra. In the former case, the sūra title is introduced by a formula including the word fātiḥa («opening»), in the latter by khātima («ending»; both can be developed in various ways and even combined). During the third/ninth century, it became the rule to indicate the title at the beginning of the sūra, without any introductory formula. The names given to some of the sūras vary from one ¶ manuscript to another. The number of verses is generally given next to the title and the ends of the verses are usually, but not always, indicated. Only rarely do ornamental verse end markers number the individual verses with abjad numerals (see numbers and enumeration; numerology): most copies distinguish only groups of five and ten verses.

The most impressive achievement of the period is a group of giant Qurʾāns (Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 324 and Forschungs- und Landesbibliothek, FLB Ms. orient. A 462 contain fragments of one of them), dating probably from the second part of the second/eighth century (a Carbon 14 dating of one page suggested a date between 640 and 765 c.e.; the earlier date seems more in keeping with other data). They may have been inspired by earlier attempts, like the above-mentioned Dār al-Makhṭūṭāt, inv. no. 20-33.1. The manuscripts measure roughly 68 × 53 cm and have twelve lines of text per page — in one case, the figure is slightly more than double this amount: twenty-five lines on a single page. Reconstructions based on the state of the manuscripts indicate that they would have had more than 600 folios, each of them composed of the hide of one animal. In spite of their thickness, they seem to have been bound as single-volume Qurʾāns. These manuscripts were much larger than any earlier Qurʾān that has been preserved, and their production would have required an extraordinary financial investment. They were most probably ordered for mosques, but their size suggests that they would have served a purpose other than simply recitation or reading (see recitation of the qurʾān). We are told that ʿUmar b. al-Khaṭṭāb abhorred Qurʾāns in small script and was delighted when he saw large copies. In spite of the anachronism of this anecdote, it draws attention to the fact ¶ that large copies were favored by Muslims of the first centuries. Since congregational readings, such as that during the Friday prayer (q.v.), do not require such massive volumes, they may have served an apologetic or political function.

There is no clear evidence that multi-volume sets existed before the beginning of the third/ninth century, even if some of the earlier manuscripts contain marginal indications of divisions into sevenths, for instance. But from the third/ninth century on, both the manuscripts and the texts attached to them — mainly endowment documents (waqfiyyāt) — indicate that multi-volume sets were common. Some of the scripts, like D I, actually seem closely connected with this kind of Qurʾān, their size demanding a full text of such magnitude that it would have been impossible to bind all the folios as a single book. This led to the appearance of boxes (tābūt, ṣundūq) which could keep all the volumes of a set together. In the case of Amājūr’s Qurʾān, the endowment document (waqfiyya) of 262/876 states that two boxes were needed to store the thirty juzʾ (Déroche, Qurʾān of Amāğūr, 61). This manuscript had only three lines to the page — which means that the total number of folios was enormous. It seems that such multi-volume Qurʾāns were the solution needed for the production of manuscripts in this period that were, in the end, as large as the second/eighth century giant Qurʾāns described earlier. As a rule, wealthy patrons ordered them for mosques. Qurʾānic codices are also known to have been the property of individuals: a few are actually dated according to notes recording births or deaths in a family. These were usually single volumes written in smaller scripts like B II, for instance.

There is also a greater range of illumination to be found in Qurʾāns from the early ʿAbbāsid period, which may be, however, ¶ simply due to the fact that more material has been preserved than for the earlier period. Some Qurʾāns have no decoration whatsoever, or minimal indication of titles and divisions in red, green or yellow, while others use gold for the same purpose. The most sophisticated manuscripts may have an opening page — without any text — that spans two folios (very few have more than two such pages), sūra headbands with a vignette in the margin and a variety of verse or group markers. The beginning of the text itself is sometimes set into a decorated frame. Some Qurʾāns also have an illuminated double page at the end. Multi-volume sets offered as many opportunities as there were volumes in which to illuminate the beginning (and possibly the end) of each section of text (see the series of which Topkapı Sarayı Museum, TKS EH 16 is part). Gold is heavily used in illumination, but also for the copying of the text. In spite of earlier statements by Muslim scholars like Mālik b. Anas (d. 179/796) against the use of gold for that purpose, chrysography seems to have received wide acceptance. Even if the story reported by Ibn al-Nadīm (Fihrist, 9) that a Qurʾān in gold script was produced for ʿUmar II were a forgery, a famous manuscript of ʿAbbāsid times, the "Blue Qurʾān, " is far from being the only instance of gold script used for copying the Qurʾān. Other refinements, like dyed parchment, were also in use: blue parchment has been mentioned, but yellow, pink and orange are also documented.

With the exception of a text by al-Jahshiyārī, who recorded an anecdote about silver binding in Umayyad times (Kitāb al-Wuzarāʾ, 26; Latz, Das Buch, 79), we have no information about the bindings of qurʾānic manuscripts until the third/ninth century. From that period onwards, various collections, but mainly that of Qayrawān, have bindings of a distinctive ¶ shape: they are indeed closer to boxes than to any kind of binding previously known. The boards are made of wood and are covered with leather, often decorated; in front of the three outer edges, a continuous strip of leather glued onto the lower board protects the Qurʾān. When the upper board is down and the book is closed, a leather thong fastened to the gutter side of the lower board can be tied over a metal peg projecting out of the edge of the upper board: the manuscript can thus be kept tightly closed. Bindings of non-qurʾānic manuscripts are almost unknown for this period, making comparison impossible; but it has been suggested that the bindings described here were specifically made for the Qurʾāns.

A century of change

During the fourth/tenth century, the appearance of the qurʾānic codex is altered by various developments, some of which were already in evidence by the end of the third/ninth century. The first one involves the scripts: a new style, connected to scripts already in use in non-qurʾānic manuscripts and administrative documents, received increasing acceptance as a qurʾānic script, only to be superseded — slightly later — by naskhī and naskhī-related scripts.

This new style is the last script to have been in use in qurʾānic manuscripts all over the Islamic world. While variants appear in the execution, it basically relies on well-defined aesthetics and a clear repertoire of letterforms. The names given to the more refined versions of this script — Persian Kūfic, Oriental Kūfic — are somewhat misleading: the earlier name of «Kūfic naskhī» is a better descriptive since the basic shapes are closer to the so-called «cursives.» The earliest Qurʾān in this script is a multi-volume set copied on parchment before 292/905, possibly in a Persian speaking area; in addition to the ¶ script, its vertical format foreshadows the changes of the next decades (Chester Beatty Library, CBL 1431). The new style was nevertheless also used in manuscripts with an oblong format, like the Qurʾāns copied on parchment in Palermo in 372/982-3 (Nuruosmaniye Library 23; see Fig. ii of ornamentation and illumination) or on paper in Iṣfahān in 383/993 (Türk Islâm Eserleri Müzesi, TIEM 453-6).

The calligraphic possibilities of the new style might explain why it remained in use for a considerable period of time. Whereas the last dated Qurʾān in early ʿAbbāsid script from the central Islamic lands was — according to the current state of our knowledge — written in 362/972, the latest dated qurʾānic manuscript in the new style was finished in 620/1223 (Mashhad, Āsitān-i Quds 84). One cannot exclude the existence of later copies since it remained a favorite script among illuminators, and was used, for instance, in titles. A short excerpt of the Qurʾān was even written in a highly ornamental variant of the script as late as 909/1503 (Topkapı Sarayı Museum, TKS R. 18 in Istanbul).

A major evolution of the fourth/tenth century was the use of so-called cursives, commonly called naskhī, as qurʾānic scripts. The earliest dated example of a naskhī-related script for a Qurʾān originates from Upper Mesopotamia or northern Syria; it is dated to 387/997. Somewhat later in the same century, a parchment fragment in the oblong format with the last sūras in an unmistakably Maghribī hand bears a colophon stating that the copy was ended in Rajab 398/March-April 1008. This evidence indicates a growing trend towards making the qurʾānic codex more legible to the ordinary people, and towards closing the gap between the script of the qurʾānic codices and that which was used in daily matters, a gap which had opened during the second half of the first/end of the ¶ seventh, beginning of the eighth century, but was gradually disappearing. It also documents the emergence of a split between the eastern and western parts of the Islamic world represented by the Maghribī script, which would become the hallmark of the manuscript production in the Maghrib and in Muslim Spain. Interestingly enough, the earliest Maghribī fragments show a greater respect for the material aspects of the qurʾānic codex tradition, namely the oblong format and the parchment. Once again the transition to the «modern» scripts was by no means a quick one, as is witnessed by the production of Qurʾāns in the ‘new style’ during a long period, albeit in decreasing numbers; further research will have to investigate the possible use in the Maghrib of early ʿAbbāsid scripts after the end of the fourth/tenth century. Even if calligraphers of the early ʿAbbāsid period skilled in very small script succeeded in reducing the number of pages and the size of the Qurʾāns, early manuscripts in naskhī (for instance British Library, BL Add. 7214; see Fig. iii) attained an even greater compactness, perhaps explaining the success of these last-named copies (which may also have been less expensive).

The development of grammar (see grammar and the qurʾān) led to the invention of systems that were increasingly precise in order to note the correct pronunciation of the Qurʾān. The modern system of vowels was used on the Qurʾān of 292/905, but since the older system of red dots is also present on that manuscript, it is highly probable that the modern vowels are a later addition. The Palermo Qurʾān, on the other hand, is fully punctuated: vowels but also other orthoepic signs indicate the correct pronunciation. The modern system of vowels and orthoepics came into use during the fourth/tenth century. During this period, the modern signs ¶ for shadda and sukūn, both in color, were associated with the red-dot vocalization. Modern vowels and orthoepics were written in color by the copyist of the «Nurse’s Qurʾān» in Qayrawān in 410/1019-20: the document recording his work states that he vocalized the manuscript. The same ʿUthmān b. Ḥusayn al-Warrāq completed a thirty-volume Qurʾān in 466/1073-4, probably in eastern Iran: he also recorded that he added vowels and orthoepics — in color — to the text (Mashhad, Āsitān-i Quds 4316). The famous «Qurʾān of Ibn al-Bawwāb» contrasts with this practice: vowels and orthoepics are written with the same ink as the rest of the text (Chester Beatty Library, CBL 1431, dated 391/1000-1); this is also the case in the manuscript of 387/997. The western Islamic world followed another path, as will be shown below.

The second major development of the period is the introduction of paper, which gradually replaced parchment — at least in the east. The earliest datable Qurʾān on paper was completed by the end of the first half of the fourth/tenth century, almost a century later than the earliest non-qurʾānic Arabic manuscript on paper. The increasing use of this material also altered the appearance of the qurʾānic codex. The third development, perhaps connected with the second, has to do with the format of the text: a return to a vertical format is seen in this period. Even if, as evidenced by the Iṣfahān Qurʾān, it was possible to produce paper Qurʾāns in the oblong format, the majority were now in the vertical format, thus suggesting that it was better adapted to the new material. All these changes did not go hand in hand, even if they seem somewhat interrelated, and they did not meet with general acceptance overnight. Their economic implications also need to be evaluated. Paper was less expensive than parchment, even if we do ¶ not know exactly how much cheaper it was. Should we assume that books became more affordable for a larger number of people, even though they remained a luxury, and that therefore their production pace had to increase? There were two ways in which the need for more manuscripts could be met: the first one being an increase in the copyist’s speed, the second one an increase in the number of copyists. There is finally another question that arises: was the new style more legible for readers as well as faster for copyists, since it was easier to write?

The new vertical sizing also forced the qurʾānic manuscripts to adapt new formats for complete page illumination. It appears that this was not simply a matter of rotating the existing compositions by ninety degrees since the relationship between height and width had changed. Rather, this changed dimension of the illuminations is possibly the reason why compositions based either on a central circle or on the repetition of a small pattern in order to cover the surface became increasingly popular. Another evolution was the introduction of text into the illuminated opening pages: the earliest instances are not clearly dated (perhaps already at the end of the third/ninth century) but a few dated manuscripts of the fourth/tenth century include on the opening double page information about the number of sūras, verses, words and letters found in the Qurʾān.

Few manuscripts document the continued production of large Qurʾāns during this period. Multi-volume sets, however, remain quite common. The Iṣfahān Qurʾān had four volumes and The Nasser D. Khalili Collection of Islamic Art Qur 89, which is perhaps slightly later, had originally seven; many had thirty. All are of a comparatively small size, particularly those composed by division into thirtieths (juzʾ). The «Nurse’s Qurʾān» attests to the production of largesized Qurʾāns in the western part of the Islamic world.¶ In 410/1019-20, the otherwise unknown scribe (warrāq), ʿAlī b. Aḥmad, wrote the thirty juzʾ of this Qurʾān in Qayrawān; he was also responsible for its vowel signs, illumination and binding. 552 pages of this work have been preserved: they measure 45 × 29 cm and have only five lines of text on a page. The set was kept in a large wooden box that contains an inscription commemorating its being donated to a mosque by Fāṭima, the nurse of the Zirid ruler al- Muʿizz b. Bādīs.

Towards the modern qurʾānic codex

Over the following centuries and down to the present day, Qurʾāns were written in a wide variety of the so-called «cursive» scripts, some of them — such as nastaʿlīq (see Topkapı Sarayı Museum, TKS HS 25, dated 945/1538-9) — used only in exceptional cases. A few styles were more frequently used for qurʾānic manuscripts than other documents. Even if copyists would also transcribe other texts with these styles, their designation as «qurʾānic» scripts retained its validity. In the central Islamic lands, the manuscripts of higher quality were most frequently written in the scripts which the literature about calligraphy calls naskh (also naskhī), muḥaqqaq, rayḥānī (also rayḥān) and thuluth (also thulth). Regional varieties of scripts emerged in other areas. In India, for instance, Biḥārī was in use during the late eighth/fourteenth and the ninth/fifteenth century. Classical styles could undergo regional modifications: the script typical of Chinese Qurʾāns of the ninth/fifteenth century has been described as a peculiar form of muḥaqqaq deriving from earlier Persian models. The Biḥārī might in turn have been imitated on the eastern coast of Africa, where the influence of India is known to have been felt (The Nasser D. Khalili Collection of Islamic Art Qur 706, dated 1162/1749).¶

The particular script usually remains homogeneous from the beginning to the end of a manuscript — this also applies to copies with alternating lines in two or three different styles. In some cases, the word Allāh or even entire sentences are highlighted: they are either written in larger letters or in ink different from that of the text itself (see for example John Rylands University Library, UL 760—773). Other manuscripts are more puzzling: in some, only the names Aḥmad (q 61:6) and Muḥammad (q 48:29) are written in larger letters (see Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 413 [see Fig. vi], and The Metropolitan Museum of Art, MMA Rogers Fund 1940). Such features could be related to specific forms of religious behavior, which still need to be investigated.

Page setting was seen by copyists and patrons as a way of enhancing the appearance of the text. At the beginning of our period, the Qurʾāns were apparently all written in long lines of identical height and length. Later, the copyists started playing with both elements, perhaps influenced by chancery traditions that are apparent in pilgrimage certificates from Saljūq times found in Damascus. An early example of this revised page setting is Chester Beatty Libray, CBL 1438, dated 582/1186 (see Fig. iv). In some Qurʾāns in Biḥārī script, the copyists used two sizes of script side by side, the larger one for the first and last lines of each page, the smaller one for the rest of the text (Leiden University Library [Oriental Department], Or. 18320 dated 811/1408-9). Later manuscripts document the use of various colors of ink in order to achieve a more complex effect on the whole page. In Persianate areas, but also in Turkey, a complex grid, usually with three larger lines framing two groups of smaller script written in black ink became popular; the larger lines, in white, blue, red or gold, contrast sharply with the rest. This page ¶ setting is also known in Chinese Qurʾāns where the difference between the lines is somewhat subdued — in terms of size as well as of color, black being used throughout the page. From the eleventh/seventeenth century onwards, Indian qurʾānic manuscripts feature a page setting which looks like that found in Qurʾāns from Safavid Iran: the written surface, defined by a golden frame, is divided into identically-sized large bands in which the text is written, and which are separated from one another by smaller bands that could contain a translation. A second frame, close to the edge of the page and larger than the former one, marks off an area surrounding the text which may either be blank — with the exception of markers for the groups of verses or such indication — or contain a commentary to the Qurʾān.

It is obviously difficult to summarize here the «rules» of qurʾānic illumination: the material available is far too vast and offers many variations. The following, therefore, are only a few of what may be termed «general guidelines.» One rule is strictly observed: the qurʾānic manuscript was never illustrated — to date, the only published example of an «illustrated» qurʾānic manuscript (Gottheil, Illustrated copy, 21-4) is a fake. Even if scholarly interest has been primarily focused on the works of master illuminators found on the most expensive manuscripts, one has to remember that many Qurʾāns received an ornament of some kind, even if it was only a rubricated frame for the beginning of the text. The concept of the double-page played a major role in qurʾānic manuscripts, especially in their illumination: the artists tried to balance the composition, overcoming the physical division of the two pages and giving it an overall unity. Whatever its quality may be, illumination held more or less the same role and place which had been progressively agreed upon during the first centuries.¶ The function of the ornament is primarily to indicate the beginning or the end of a part of the text: it can be the beginning of the manuscript and, since these Qurʾāns have no title page, the ornament is meant to send a kind of signal or, with the help of qurʾānic quotations, to «name» the book. q 56:77-80 is perfectly suited to this task: «That this is indeed a Qurʾān most honorable in a book (q.v.) well-guarded, which none shall touch but those who are clean.» After the preliminary pages — one double-page or more of pure ornament, with or without writing — illumination occurs in various places: within the written surface are the divisions into verses or groups of verses but also the titles of the sūras. In the margins are indicators for the verse groupings (more developed than those already mentioned), for the various divisions of the text into equally-sized parts, or for the ritual prostrations (sajda, see bowing and prostration; ritual and the qurʾān), and the vignettes corresponding to the sūra headings. The beginning and the end of the text itself can also be highlighted by an illuminated frame: for the beginning of single-volume Qurʾāns, the main option is either to have the opening sūra, the Fātiḥa (q.v.), on a double page and the first verses of sūra 2 on the next one, or to have the Fātiḥa facing the beginning of sūra 2 on the same double page. In some early multi-volume Qurʾāns, the Fātiḥa is repeated at the beginning of each juzʾ. The last sūras may also be set within a frame; some Qurʾāns have additional illuminated pages with a prayer and/or a divination formula (fāl-nāma). In some multi-volume qurʾānic manuscripts, a first-page illumination may provide the number of the volume within the series; the end of each volume may receive an ornament with q 83:26.¶

The repertoire of ornamentation inherited from the previous period relied mainly on geometric and vegetal forms. Illuminations were geometrically structured until the end of the ninth/fifteenth century, when more fluid forms of ornament were introduced. These broad orientations were translated in various ways in the different parts of the Islamic world: this is reflected in the studies on qurʾānic illumination which usually present the material according to periods and regions. Such categorizations are often decisive in determining the provenance of a Qurʾān. One should nevertheless be aware that some areas have not yet been sufficiently investigated, or offer various difficulties. This, for instance, is the case of India, where the existence of many centers of Qurʾān-production with local orientations, as well as lasting ties with Afghanistan or Iran may have confused the researchers, often unable — at least for the moment — to distinguish Qurʾāns copied in India from others imported from the north. For areas like China or Indonesia, the study of illumination is only beginning and, even if its features seem as a whole quite distinctive, it has to be remembered that some periods remain unexplored.

The early qurʾānic bindings that have been preserved were apparently meant to distinguish the Qurʾān from any other manuscripts. When this practice came to an end is not clear; bindings from the fifth/eleventh century indicate that Qurʾāns of that time were bound in the same manner as other manuscripts, but solutions had to be found in order to identify easily the sacred book of Islam. According to authors like al-ʿAlmawī (d. 981/1573), the etiquette concerning book storage recommended that Qurʾāns should be put on top of the pile. But this might have been insufficient (in medieval times, books were stored horizontally), hence the practice of using qurʾānic quotations in lieu of a title on the binding.¶ The fore-edge flap was likely the primary place for such a quotation: stamping a text on bindings was not completely new, since some early bindings for Qurʾāns already had inscriptions on their boards — usually eulogies like al- mulk li-llāh («God’s is the dominion») — and later bindings of multi-volume sets bore the number of each volume on the fore-edge flap: the Qurʾān in ten volumes completed in Marrakesh by ʿUmar al-Murtaḍā in 654/1256 bears witness to this practice (see British Library, BL Or. 13192). Mamlūk bindings show early instances of the use of qurʾānic verses thereon (Museum für Islamische Kunst, SMPK I. 5622). The stamping of texts was facilitated by the development of the binders' techniques which led to the introduction of plates in the stamping process: on later bindings, it became customary to have q 56:77 on the fore-edge flap; q 6:115 is more unusual in this place. On the boards, there was room for more developed texts: around the field, a series of cartouches could contain qurʾānic verses (q 2:255 or 56:77-80; both appear on Chester Beatty Library, CBL 1545) or ḥadīth (see Türk Islâm Eserleri Müzesi, TIEM 423). Quotations also occur on the inner side of the board: q 2:255, the " Throne Verse (see throne of god), " and q 33:56 (see Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 418). The use of precious metals and stones was continued: very ancient examples do not seem to have survived, but Ottoman bindings are well-known (Topkapı Sarayı Museum, TKS Inv. 2/2121; see material culture and the qurʾān).

Animal hides (mainly sheep and goats) were used as the raw material for parchment; the dimension of the final sheet was limited by the size of the species used. Paper technology allowed for the production of far larger sheets: the mobile form ¶ technique limited their size to what craftsmen were able to handle in and out of the paste vat, while the fixed form, although not as efficient as the former in production levels, could help in the manufacture of very large sheets of paper. On the other hand, pasting was opening possibilities unknown to parchment users. The development of very large Qurʾāns benefited from these technical advances during the seventh/thirteenth and eighth/fourteenth centuries. Both single and multi-volume qurʾānic manuscripts are involved: the Ölcaytu Qurʾān in thirty juzʾ has five lines of text on pages reaching 72 × 50 cm, and the pages of the so-called Baysonghur Qurʾān measure 177 × 100 cm. The latter has been related to an anecdote recorded by Qāḍī Aḥmad, showing Tīmūr despising a miniature Qurʾān written by a calligrapher who, a few months later, came back with a Qurʾān so huge that it had to be carried on a cart. In Mamlūk Egypt, a number of very large single-volume Qurʾāns — they usually measure about 100 cm high or more — were ordered for the mosques by wealthy patrons. The use of multi-volume qurʾānic manuscripts is also better documented: those produced for sultans or emirs were part of the stipulations of the documents of religious endowments (waqfiyya) they established in Cairo. The texts of these legal documents show that readers were appointed for daily recitation of the juzʾ; a keeper in charge of the manuscripts would also distribute them among the readers. Rashīd al-Dīn’s provisions for his own tomb in Tabrīz included qurʾānic reading by three persons.

In the fourth/tenth century, some of the manuscripts begin to include «scientific information» about the text itself. Previously, such information had been limited to the sūra titles and possibly to their verse count. Now, on double page illuminations, global data about the text and its various ¶ components (sūras, verses, words, letters, and so on) are available. At the same time, concordances (in fact, methodical repertories of verse endings) often register an increasing wealth of information for each sūra: for example, the various verse counts and the relative position within the revelation. Together with the title, this information, which may also have been available in contemporary works of exegesis (tafsīr), found its way into qurʾānic manuscripts possibly during the fifth/eleventh century. As far as we know, Qurʾāns with alternative readings (see readings of the qurʾān) were produced during the sixth/twelfth century: The Nasser D. Khalili Collection of Islamic Art Qur 572 was provided in 582/1186 with abbreviations in red within the text and notes in the margins giving information about the correct recitation of the text and its variants. At the end of the manuscript, the qurʾānic text is followed by a series of short pamphlets on subjects like the recitation of the Qurʾān, the authorized readings (here, the Ten) as well as the differences in verse counts according to the various schools or the chronology of the revelations. This tradition of «scientific» Qurʾāns, which were probably used for teaching purposes or as memoranda for scholars, was maintained over the centuries — as shown by the manuscript Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 448, dated 979/1572, which contains such information.

Qurʾāns with interlinear translation were probably not meant for the same audience, although the situation is not always completely clear with respect to qurʾānic commentaries (tafsīr), which sometimes look like qurʾānic manuscripts. Assessing the date of the introduction of interlinear translations proves to be difficult: it is sometimes hard to be certain about the contemporaneousness of the qurʾānic text and translation — which latter is, de facto,¶ an addition. In many — but not all — instances, the page layout is planned so as to leave room for the interlinear translation. Among the earliest dated manuscripts of this group are Mashhad, Āsitān-i Quds 464 (translation into Persian, dated 584/1188) and Türk Islâm Eserleri Müzesi, TIEM 73 (translation into eastern Turkish, dated 734/1333-4). Qurʾāns with marginal tafsīr can also be mentioned here: they were not necessarily meant for scholars, and they also often include an interlinear translation (usually below the line, rarely above it). Most seem to have been written in Iran and India after the tenth/sixteenth century, and the Persian commentary is written in the margins according to a carefully planned page layout. Qurʾānic manuscripts copied in India in Biḥārī script during the ninth/fifteenth century and provided with commentaries written in a more casual manner are among the early instances of the integration of such texts into qurʾānic manuscripts (see King Faisal Centre, Riyadh 2825). Commentaries added to a Qurʾān well after it had been written are clearly quite another case.

The manuscripts of the Qurʾān very often also contain other texts. As stated above, there are early examples of literature related to the correct reading of the text, as well as indications of its components (the number of sūras, verses, letters, etc.). Often at the end of the Qurʾān, there is the prayer that is recited upon the completion of the reading/reciting of the text. Its length and appearance vary: in luxury copies, it is written on a double page in gold letters, within an illuminated frame (see, for instance, Chester Beatty Library, CBL 1544 or Museum für Islamische Kunst, Inv. Nr. I. 42/68). Other prayers are also found in this position: in the manuscript at the Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 448, one of the earliest attributed to al-Ghazālī (d. 505/1111), the ¶ prayer is adapted for magical operations (see magic); a second prayer, which aids in falling asleep, is also provided. Other texts are also related to the Qurʾān, like the various divination formulas (fāl-nāma) found in numerous manuscripts (see Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 418; see Fig. vii).

The qurʾānic codex in the western Islamic world and in west Africa

In the handwritten tradition of the Qurʾān, regional developments can be recognized but nowhere do they seem so pronounced as in the western Islamic world. The first qurʾānic codices in Maghribī script were written as early as the end of the fourth/tenth century, but further study of the Qayrawān collection might show that distinctive Maghribī features — i.e. script, decoration, but also techniques — were already present at an earlier stage. The earliest fragments are written on parchment, a material which remained in use until the eighth/fourteenth century. They are of the oblong format, although most Maghribī Qurʾāns are in a square format reminiscent of that used for a group of manuscripts of the second/eighth century. This square shape is found mainly in copies written on vellum, but small Qurʾāns of the thirteenth/nineteenth century written on paper still preserve this peculiar format (see The Nasser D. Khalili Collection of Islamic Art Qur 434). Nevertheless, when paper became the material commonly used for copies of the Qurʾān, the manuscripts as a whole changed to the vertical format.

The script has many varieties, a small hand commonly known as Andalusī being used for single-volume Qurʾāns; larger scripts are found in multi-volume manuscripts. For a long time, the vowels retained the red color which was the rule in early Qurʾāns; dots were still in use on the ¶ earliest Maghribī copies, but in the fifth/eleventh century the modern signs became the rule. For an extended period, dots were also used for the hamza (yellow; see Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 576, dated 1195/1781) and sometimes for the waṣla (green); other orthoepics, with their modern shape, are in blue (or sometimes in red).

Illuminations were produced over a long period of time according to patterns, some of which were already in use during the fourth/tenth century; in this respect, geometry played a major role with full page illuminations, and the inscriptions were only exceptionally integrated into the illuminated opening pages (see Istanbul University Library A 6754). Not infrequently, the text was followed by an illuminated page containing a prayer or a colophon written within a frame in a script very different from that of the qurʾānic text itself (see Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 385; see Fig. v). Gold and silver were also used in copying the text itself: Bibliothèque nationale, Smith-Lesouëf 217 contains a few folios of a delicate example of Maghribī chrysography, and a five-volume Qurʾān was written with silver ink on paper dyed purple (Bibliothèque nationale, BNF Arabe 389—392 are four such folios). The manufacture of dyed papers for qurʾānic manuscripts continued for some time, a fact to which some manuscripts on blue and green paper bear witness (see Bibliothèque Générale et Archives, BGA D 1304).

The large Qurʾān tradition was alive in the western Islamic world as shown by the above-mentioned «Nurse’s Qurʾān» and by two volumes now in Istanbul (Türk Islâm Eserleri Müzesi, TIEM 359 and 360, 52 × 55 cm): their 994 remaining folios, with seven lines to the page (one line is roughly 6.5 cm high) and their richly illuminated sūra titles indicate that a colossal ¶ investment was needed to carry out this project.

Qurʾānic manuscripts in Sūdānī script are only known in recent times — from the second half of the eleventh/seventeenth century onwards. The Sūdānī is reminiscent of Maghribī scripts and is rather conservative. The vowels are often in red, the hamza being indicated by a yellow dot. Illuminations are usually geometrical and seem to rely only on colors — gold has so far not been reported. The beginning of the Qurʾān is often highlighted with a larger ornament in the shape of a frame; on top of it, outside the frame, there is sometimes the basmala (q.v.) and also the taṣliya. In other manuscripts, the ornament separates the first sūra from the second one. Other larger illuminations are usually found at the beginning of the second half of the Qurʾān (which in Sūdānī tradition is equivalent to q 19:1), but also, in addition to that, at the beginning of the second and fourth quarters (see, for instance, Leeds University Library, Arabic ms. 301). Even if the divisions into seven and sixty parts (ḥizb), as well as the subdivisions of the latter into eight sections, are frequently indicated in the margins, in this handwritten tradition, the four parts are evidently of greater importance.

These qurʾānic manuscripts are also set apart by their traditional binding: the flap is oversized — its extremity almost reaching the back of the volume when it is closed — and terminates with a leather thong that can be rolled several times around the book in order to keep it closed. Moreover, in a number of cases the manuscript was provided with a leather pouch (in those instances in which it is missing, it may have been lost), which was intended as an external protection for the Qurʾān. These peculiarities may be related to another feature of Sūdānī manuscripts, namely the fact that they were written on ¶ bi-folios or even folios that were left loose; with neither quires nor sewing, a very protective binding was the only solution against the folios being lost or mixed up.

Later developments

With the exception of the juzʾ (thirtieth) and the ḥizb (sixtieth), some of the divisions of the text into parts of identical size fell into disuse and were only rarely indicated in the margins of single-volume Qurʾāns. Sets of four or seven volumes became rarer, even if some examples could still be found: a seven-part Qurʾān was written in India by the end of the twelfth/eighteenth century (The Nasser D. Khalili Collection of Islamic Art Qur 70), while four-volume sets are known in the Maghrib during the same period (see Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 586 or 6989). In contrast, the juzʾ became more important for organizing the text, even in single-volume Qurʾāns. As early as the beginning of the ninth/fifteenth century, a Qurʾān in Biḥārī script in one volume is distinguished by the use of developed illumination in the margins of each opening corresponding to the beginning of a juzʾ (Leiden University Library Or. 18320, dated 811/1408-9), a practice which became common in later Iranian deluxe Qurʾāns (see Chester Beatty Library, CBL 1542 or Staatsbibliothek, SB 10450). In less expensive copies only the middle of the text is indicated in this way (Bibliothèque nationale, BNF Arabe 418 or Chester Beatty Library, CBL 1544). Qurʾān sets in thirty volumes are plentiful, ranging from the more modest to gorgeous ones, and can be found from the Maghrib to China. This evolution may possibly be connected to a wider practice of Qurʾān reading. Other elements point in the same direction: in Iran, and also in India, according to historical records, copyists used a minute script in order to fit each juzʾ to the space available on a double page; ¶ the reader wishing to read a section of the text each day, in order to complete the reading within one month, thus had the daily reading in a concise format (for instance Bayerische Staatsbibliothek, BSB Cod. arab. 1118; see Fig. viii). There are even instances of Qurʾāns in the so-called ghubār script written on two pages, each being divided into fifteen areas corresponding to the juzʾ (see Sotheby’s sale L00502, 10 October 2000, lot 26).

The juzʾ was evidently important in the religious customs, but also proved to be an extraordinary tool for the more efficient copying of the sacred text. Early in the twelfth/eighteenth century, Ottoman copyists apparently reached an optimal calibration of the Qurʾān and found a way of matching the juzʾ with the kind of quire they were commonly using, namely the classical ten folios quire. It followed from this that the subdivisions of the juzʾ matched a definite amount of folios. The clever use of the possibilities of extension or contraction of the Arabic script even resulted in every page finishing with a verse ending: hence the name āyāt ber-kenār for these Qurʾāns written with fifteen lines to the page in a small format, on ca. 300 folios (that is, thirty quires of ten folios). It was perhaps a step towards a more efficient production process — to some extent reminiscent of similar moves in late medieval Europe, when the printing press was threatening the traditional book production. Illumination also became standardized to some extent, with a double opening page containing sūra 1 and the beginning of sūra 2, gilded frame for the text, floral markers for the juzʾ, and so forth. This presentation was highly successful, and modern printed editions still follow this model.

This development is certainly behind the further elaboration of the qurʾānic text. It was probably noticed at about the same time that the same words/groups of words ¶ appeared in almost the same position on every opening. While keeping the text division previously described, some copyists succeeded in moving those words or groups so that they appeared on both pages of every opening on the same line and in a symmetrical position, highlighted in red ink. In the case of q 26, whole verses were treated in this fashion. Attempts to trace this peculiar page layout back to specific milieus or to speculations on the qurʾānic text have so far been unsuccessful. Its diffusion was not restricted to the Ottoman empire (Türk Islâm Eserleri Müzesi, TIEM 469): it was also known in the Maghrib, where Ottoman influence was felt (National Library, NL 14.246, in Tunis).

Some manuscripts contain only selected parts of the Qurʾān. The excerpts are usually chosen because they may be recited during a prayer, but the choice is not always so simple to explain, as shown by a copy of Sūrat al-Fatḥ done in a highly sophisticated style (Topkapı Sarayı Museum, TKS R. 18, dated 909/1503). In the Ottoman empire, these small volumes were called Enʿam, since they usually begin with an extract from q 6 (Sūrat al-Anʿām), often following the Fātiḥa; the selection may vary but in many cases ends with the last sūras. q 36 is also popular and is sometimes the first of the volume. In Iran and India, this sūra appears as the first in qurʾānic selections (followed by q 48, 56, 67 and 78; see The Nasser D. Khalili Collection of Islamic Art Qur 280). Obviously, the choice was not restricted to these sūras, and a survey of this material would certainly give some insights into Muslim piety of later centuries — most of the manuscripts so far published seem to date from the tenth/sixteenth century or later.

Production and conservation

Matters of manuscript production are still largely ignored by scholars, as are the ¶ economic aspects. Is it lawful to sell or buy a Qurʾān? Is it permissible to copy the qurʾānic text for a fee? The debate about these issues arose at an early date and was quickly answered in the affirmative. Many anecdotes are told about the high prices commanded by copies written by famous calligraphers. But the cost of a more ordinary Qurʾān remains obscure, as does the importance of the diffusion of the qurʾānic manuscripts in the Islamic lands. For more recent times, a study of the archives and of what remains of the production may provide limited though very valuable answers, but it seems difficult to determine how much access the Muslims of the eleventh/seventeenth century, for instance, had to a copy of their sacred text. How much time was needed to copy a Qurʾān? Information found in the manuscripts themselves is scattered but could give more concrete data: according to the colophons of the juzʾ of an Egyptian Qurʾān dated 1175/1751, the copyist was writing a juzʾ in eight days (Bibliothèque nationale de France, BNF Arabe 515). Some Ottoman copyists indicate the number of Qurʾāns they had so far transcribed.

The price of the manuscripts was high, and they were usually used over a long period of time. They were treated with reverence, and when they fell into decay special care had to be taken about their fate. Some scholars considered that the parchment or the paper could be reused for the preparation of the boards of a Qurʾān binding, while others insisted that the manuscript should be buried or burned. There are also instances of deposits, as in Qayrawān, Cairo or Damascus, which are close to the Jewish practice of the genizah.

Attempts have been made to relate the manuscripts to specific milieus (Whelan, Writing the word) or to correlate a change in the script with religious developments ¶ (Tabbaa, The transformation), but the lack of comprehensive surveys of the material hampers such approaches. As a result, we still know too little about the role played by qurʾānic manuscripts within the Islamic world until a comparatively late period.

François Déroche

Bibliography

N. Abbott, Arabic paleography, in Ars islamica 8 (1941), 67-104

id., An Arabic-Persian wooden kurʾanic manuscript from the Royal Library of Shah Husain Safawi I, 1105-35 H., in Ars islamica 5 (1938), 89-94

id., The contribution of Ibn Muklah to the North-Arabic script, in American journal of Semitic languages and literatures 56 (1939), 70-83

id., The rise of the north Arabic script and its kurʾanic development. With a full description of the Kurʾan manuscripts in the Oriental Institute, Chicago 1939

M. Amari, Bibliographie primitive du Coran, in G. Salvo Cosso (ed.), Centenario della nascita di Michele Amari, 2 vols., Palermo 1910, i, 1-22

M. Anastassiadou, Livres et «bibliothèques» dans les inventaires après décès de Salonique au XIXe siècle, in F. Hitzel (ed.), Livres et lecture dans le monde ottoman, in remmm 87-8 (1999), 111-41

A.J. Arberry, The Koran illuminated. A handlist of Korans in the Chester Beatty Library, Dublin 1967

id., A Koran in ‘Persian’ kufic, in Oriental College magazine 40 (1964), 9-16

S. Aykoç, F. Çağman and N. Tapan, The Anatolian civilisations III. Seljuk/Ottoman, Istanbul 1983

M. Bayani, A. Contadini and T. Stanley, The decorated word. Qurʾāns of the 17th to 19th centuries, London 1999

A.D.H. Bivar, The Arabic calligraphy of west Africa, in African language review 7 (1968), 3-15

id., A dated Koran from Bornu, in Nigeria magazine 65 (June 1960), 199—205

J.M. Bloom, The Blue Koran.

An early Fatimid kufic manuscript from the Maghrib, in F. Déroche (ed.), Les manuscrits du Moyen-Orient, Istanbul/Paris 1989, 95-9

G. Bosch, J. Carswell and G. Petherbridge, Islamic bindings and bookmaking, Chicago 1981

H.-C. von Bothmer, Architekturbilder im Koran. Eine Prachthandschrift der Umayyadenzeit aus dem Yemen, in Pantheon 45 (1987), 4-20

id., Frühislamische Koran-Illuminationen, in Kunst und Antiquitäten 1 (1986), 22-33

id., Masterworks of Islamic book art.

Koranic calligraphy and illumination in the manuscripts found in the Great Mosque in Sanaa, in W. Daum (ed.), Yemen. 3000 years of art and civilization in Arabia Felix, Innsbruck 1988, 178-81, 185-7

id., Ein seltenes Beispiel für die ornamentale Verwendung der Schrift in frühen ¶ Koranhandschriften. Die Fragmentgruppe Inv. Nr. 17-15.3 im ‘Haus der Handschriften’ in Sanaa, in H.-W. Stork, C. Gerhardt and A. Thomas (eds.), Ars et Ecclesia. Festschrift für Franz J. Ronig zum 60. Geburtstag, Trier 1989, 45-67

A. Brockett, Aspects of the physical transmission of the Qurʾān in 19th century Sudan. Script, decoration, binding and paper, in Manuscripts of the Middle East 2 (1987), 45-67

J. Burton, Muṣḥaf, in ei2, vii, 668-9

K. Dachs et al., Das Buch im Orient. Handschriften und kostbare Drucke aus zwei Jahrtausenden, Wiesbaden 1982

Dār al-Āthār al-Islāmiyya, Maṣāḥif Ṣanʿāʾ, Kuwait 1985

U. Derman, Hat, in Sabanci Koleksiyonu, Istanbul 1995, 12-179

id., Une sourate coranique calligraphiée au XVIe s. en caractères coufiques laqués, in F. Déroche (ed.), Les manuscrits du Moyen-Orient, Istanbul/Paris 1989, 113

F. Déroche, The Abbasid tradition. Qurʾāns of the 8th to the 10th centuries a.d., London 1992

id., A propos d’une série de manuscrits coraniques anciens, in F. Déroche (ed.), Les manuscrits du Moyen-Orient, Istanbul/Paris 1989, 101-11

id., Catalogue des manuscrits arabes, 2e partie, I/1. Les manuscrits du Coran. Aux origines de la calligraphie coranique, Paris 1983

id., Catalogue des manuscrits arabes, 2e partie, I/2. Les manuscrits du Coran. Du Maghreb à l’Insulinde, Paris 1985

id., Coran, couleur et calligraphie, in I primi sessanta anni di scuola. Studi dedicati dagli amici a S. Noja Noseda nello 65° compleanno. 7 luglio 1996, Lesa: Fondazione Ferni Noja Noseda (forthcoming)

id., Les manuscrits arabes datés du IIIe/IXe siècle, in rei 55-7 (1987-9), 343-79

id., The Ottoman roots of a Tunisian calligrapher’s ‘tour de force’, in Z. Yasa-Yaman (ed.), Sanatta etkileşim/Interactions in art, Ankara 2000, 106-9

id., Quelques reliures médiévales de provenance damascaine, in rei 54 (1986), 85-99

id., The Qurʾān of Amāǧūr, in Manuscripts of the Middle East 5 (1990-1), 59-66

id., Une reliure du ve/xie siècle, in Nouvelles des manuscrits du Moyen Orient 4 (1995), 2-8

F. Déroche and A. von Gladiss, Buchkunst zur Ehre Allāhs. Der Prachtkoran im Museum für Islamische Kunst, Berlin 1999

F. Déroche and S. Noja Noseda (eds.), Sources de la transmission du texte coranique. I. Les manuscrits du style hiǧāzī. vol. i. Le manuscrit arabe 328 (a) de la Bibliothèque nationale de France, Lesa 1998; vol. ii. Le manuscrit or. 2165 (f. 1 a 61) de la British Library, Lesa 2001 (both are with a CD-rom)

A. Dessus Lamare, Le muṣḥaf de la mosquée de Cordoue et son mobilier mécanique, in ja 230 (1938), 551-75

U. Dreibholz, Some aspects of early Islamic bookbindings from the Great Mosque of Sanaʾa, Yemen, in F. Déroche and F. Richard (eds.), Scribes et manuscrits du Moyen-Orient, Paris 1997, 16-34

Y. Dutton, An early muṣḥaf according to the ¶ reading of Ibn ʿĀmir, in Journal of qurʾanic studies 3 (2001), 71-89 (on Paris BN Arabe 328a)

id., Red dots, green dots, yellow dots and blue.

Some reflections on the vocalization of early qurʾānic manuscripts. Part 1, in Journal of qurʾanic studies 1 (1999), 115-40; and Part 2, in Journal of qurʾanic studies 2 (2000), 1-24

J. Eckmann, Middle Turkic glosses of the Rylands interlinear Koran translation, Budapest 1976

A. Ersoy, Türk tezhip sanatı, Istanbul 1988

R. Ettinghausen, Manuscript illumination, in A.U. Pope and Ph. Ackerman (eds.), A survey of Persian art from prehistoric times to the present, 9 vols., London 1938, iii, 1937-74

M.A. Fikrat, Fihrist-e nasakh-e khattī-ye Qorʾānhā-ye mutarjam-e ketābkhāne-ye markazī-ye āstān-e Qods-e Razavī [A catalogue of the manuscripts of the holy Qurʾān in translation], Mashhad 1985

A. Golčin Maʿani, Rāhnomā-ye Ganǧīne-ye Qorʾān, Mashhad 1969

R. Gottheil, An illustrated copy of the Koran, in rei 5 (1931), 21-4

B. Gray, The monumental Qurʾāns of the Il-khanid and Mamluk ateliers of the first quarter of the fourteenth century (eighth century H.), in rso 59 (1985), 135-46

A. Grohmann, The problem of dating early Qurʾāns, in Der Islam 33 (1958), 213-31

The holy Qurʾān in manuscript, Jeddah 1991

al-Harawī, ʿAlī b. Abī b. Bakr, Kitāb al-Ishārāt ilā maʿarifat al-ziyārāt, ed. J. Sourdel-Thomine, Damascus 1953

Ibn al-Nadīm, Fihrist, ed. Tajaddud

Ibn al-Nadīm-Dodge

al-Jahshiyārī, Muḥammad b. ʿAbdūs, Kitāb al-Wuzarāʾ wa-l-kuttāb, ed. H. von Mzik, Leipzig 1926 (facsimile ed.)

part. trans. J. Latz, Das Buch der Wezire und Staatssekretäre von Ibn ʿAbdus al-Gahsiyari, Walldorf, Hessen 1958

D. James, After Timur. Qurʾāns of the 15th and 16th centuries, London 1992

id., Master scribes. Qurʾāns from the 11th to the 14th centuries, London 1992

id., Qurʾāns and bindings from the Chester Beatty Library. A facsimile exhibition, London 1980

id., Qurʾāns of the Mamlūks, London 1988

Jeffery, Materials

al-Kindī, ʿAbd al-Masīḥ, Risāla, ed. A. Tien, London 1885

King Faisal Center for Research and Islamic Studies, Arabic calligraphy in manuscripts/al-Khaṭṭ al-ʿarabī min khilāl al-makhṭūṭāt, Riyadh 1986

J. Lemaistre (ed.), Splendeur et majesté. Corans de la Bibliothèque nationale, Paris 1987

G. Levi della Vida, Frammenti coranici in carattere cufico nella Biblioteca Vaticana, Vatican 1947

M. Lings, Andalusian Qorans, in British Museum quarterly 24 (1961-2), 94-6

id., The qurʾānic art of calligraphy and illumination, London 1976

id. and Y.H. Safadi, The Qurʾān, London 1976

H. Loebenstein, Koranfragmente auf Pergament aus der Papyrussammlung der Österreichischen Nationalbibliothek, 2 vols., Vienna 1982

al-Maqqarī, Aḥmad b. Muḥammad, Nafḥ al-ṭīb, 2 vols., Leiden 1855-61

G. Marçais and L. Poinssot, Objets kairouanais, IXe au XIIIe siècle. Reliures, verreries, cuivres et bronzes, bijoux, fasc. 1, ¶ Tunis/Paris 1948

A. Mingana and A.S. Lewis, Leaves from three ancient Qurʾāns possibly pre-ʿOthmanic. With a list of their variants, Cambridge 1914

B. Moritz, Arabic palæography. A collection of Arabic texts from the first century of the hidjra till the year 1000, Cairo/Leipzig 1905

Ṣ. al-Munajjid, Dirāsāt fī taʾrīkh al-khaṭṭ al-ʿarabī mundhu bidāyatihi ilā nihāyat al-ʿaṣr al-umawī, Beirut [1971]

Fr. Études de palaeographie arabe, Beirut 1972

Musée du Petit Palais (Paris, France), De Carthage à Kairouan, 2000 ans d’art et d’histoire en Tunisie, Paris 1983

N. Nebes (ed.), Orientalische Buchkunst in Gotha, Gotha 1997

Nöldeke, gq, iii, 249-74

Y.A. Pétrosyan, De Bagdad à Ispahan. Manuscrits islamiques de la Filiale de Saint-Pétersbourg de l’Institut d'études orientales, Académie des Sciences de Russie, Paris 1994

G.-R. Puin, Methods of research on qurʾānic manuscripts.

A few ideas, in Dār al-Āthār al-Islāmiyya, Maṣāḥif Ṣanʿāʾ, Kuwait 1985, 9-17

id., Observations on early Qurʾān manuscripts in Ṣanʿāʾ, in Wild, Text, 107-11

H. Rebhan and W. Riesterer, Prachtkorane aus tausend Jahren. Handschriften aus dem Bestand der Bayerischen Staatsbibliothek München, Munich 1998

E. Rezvan, The Qurʾān and its world: VI. Emergence of the canon. The struggle for uniformity, in Manuscripta orientalia 4 (1998), 13-54

id., Yet another ‘ʿUthmānic Qurʾān.’

On the history of Manuscript E20 from the St. Petersburg Branch of the Institute of Oriental Studies, in Manuscripta orientalia 6 (2000), 49-68

P. Ricard, Reliures marocaines du XIIIe siècle. Notes sur des spécimens d'époque et de tradition almohades, in Hespéris 17 (1933), 109-27

D.S. Rice, The unique Ibn al-Bawwāb manuscript in the Chester Beatty Library, Dublin 1955

B. Robinson et al., Islamic painting and the arts of the book, London 1976

J.M. Rogers, L’empire des sultans. L’art ottoman dans la collection de Nasser D. Khalili, Geneva 1995

J. Sadan, Genizah and genizah-like practices in Islamic and Jewish traditions. Customs concerning the disposal of worn-out sacred books in the Middle Ages, according to an Ottoman source, in bo 43 (1986), 36-58

Y.H. Safadi, Islamic calligraphy, London 1978

B. Saint Laurent, The identification of a magnificent Koran manuscript, in F. Déroche (ed.), Les manuscrits du Moyen-Orient, Istanbul/Paris 1989, 115-24

A.N. Shebunin, The kūfic Qurʾān in the Khedivial library in Cairo, in Zapisok Otdvlenia Imperatorskogo russkogo arkheologicheskogo obshchestva 14 (1902), 105-7 (in Russian)

id., The kūfic Qurʾān of the Public Imperial Library in Saint-Petersburg, in Zapisok Otdvlenia Imperatorskogo russkogo arkheologicheskogo obshchestva 6 (1891), 69-133 (in Russian)

T. Stanley, The Qurʾān and calligraphy. A selection of fine manuscript material, London n.d.

A. Stoilova and Z. Ivanova, The holy Qurʾān through the centuries. A catalogue of the¶ exhibition of manuscripts and printed editions preserved in the SS Cyril and Methodius National Library, Sofia 1995

Y. Tabbaa, The transformation of Arabic writing. Part I. Qurʾānic calligraphy, in Ars orientalis 21 (1991), 119-48

Z. Tanındı, 13-14.

Yüzyılda yazılmış Kurʾanlarin Kanuni döneminde yenilenmesi, in Topkapı Sarayı Müzesi 1 (1986), 140-52

A. Welch and S.C. Welch, Arts of the Islamic book. The collection of Prince Sadruddin Aga Khan, Ithaca 1982

E. Whelan, Writing the word of God. I, in Ars orientalis 20 (1990), 113-47

J.-J. Witkam, Manuscripts & manuscripts. [6] Qurʾān fragments from Dawrān (Yemen), in Manuscripts of the Middle East 4 (1989), 154-74

E. Wright, An Indian Qurʾān and its 14th-century model, in Oriental art 42 (1996-7), 8-12

Cite this page

Déroche, François, «Manuscripts of the Qurʾān», in: Encyclopaedia of the Qurʾān, General Editor: Jane Dammen McAuliffe, Georgetown University, Washington DC. Consulted online on 07 January 2017 <http://dx.doi.org/10.1163/1875-3922_q3_EQCOM_00110>

3/254-275

Обсуждение:Рукописи Корана

Отдельные рукописи

Encyclopaedia of the Qurʾān / Codices of the Qurʾān

Encyclopaedia of the Qurʾān / Manuscripts of the Qurʾān

Навигация

Поиск